Ярослав Шимов. Австро Венгерская империя / Эпилог, или Жизнь после смерти (1918 — начало XXI в.)

Причины краха

Итак, к началу 1919 года Австро-Венгрия была стерта с карты Европы. На ее месте возникли несколько новых государств, причем большинство из них (Чехословакия, Югославия и Румыния, расширившая свою территорию за счет Трансильвании) были многонациональными и очень скоро столкнулись с теми же проблемами, что и их предшественница. «Версальская система», пришедшая на смену монархии Габсбургов в качестве альтернативного способа политической организации пространства Центральной Европы, выстраивалась в течение нескольких лет, но ее вопиющие недостатки проявили себя уже очень скоро.

По мере того, как становилось ясно, что пестрая мозаика небольших, не слишком влиятельных политически и, за исключением ЧСР, слабых экономически государств не принесла региону ни мира, ни стабильности, возникла потребность в переосмыслении исторического опыта Австро-Венгрии и анализе причин ее крушения. Эта задача не утраила своей актуальности (скорее наоборот) и позднее, когда Центральная Европа стала жертвой чужеземной экспансии, вначале германско-нацистской, затем советско-коммунистической. Весьма важной представляется проблема исторического наследия дунайской монархии и сейчас, когда интеграционные процессы в Европе ставят вопрос о формах и способах взаимодействия народов с разной историей и культурой, неодинаковыми политическими традициями и уровнем экономического развития. Сегодняшний Европейский союз — конфедерация национальных государств, понемногу перерастающая в федерацию, — вполне мог бы избрать своим лозунгом девиз Франца Иосифа — Viribus unitis («Совместными усилиями»), В этих условиях возросший интерес к истории государства Габсбургов, его успехам и провалам представляется вполне естественным.

Был ли неизбежным крах дунайской монархии? Единого мнения по этому вопросу историки не выработали до сих пор. Так, американский исследователь Сэмюэл Уонк, оценивая ее исторический опыт, утверждает, что «…габсбургская империя не способна преподать нам позитивные уроки того, как следует улаживать этнические конфликты и строить наднациональное государство… Опыт монархии Габсбургов дает больше предостережений, чем примеров для подражания» (WankS. The Nationalities Question in the Habsburg Monarchy: Reflections on the Historical Record// Published by Center for Austrian Studies. Working Paper 93-3. April 1993; cm. http://www.cas.umn.edu/wp933.htm). Подобный взгляд на государство Габсбургов характерен и для А. Дж. Тэйлора: «Монархия не была решением (национального вопроса в Центральной Европе. — Я. Ш.); она являлась следствием скепсиса по отношению к возможности найти такое решение, из-за чего продлевалось существование… институтов, давно утративших моральную легитимность… Габсбурги оставили [своим] народам в наследство две проблемы: внутреннюю — проблему власти и внешнюю — проблему безопасности» (Taylor, 272). Алан Скед видит одну из важнейших причин краха монархии в консервативно-династическом мышлении Габсбургов, от которого они не смогли отказаться до самой своей политической смерти: «Габсбургская империя являлась прежде всего династическим владением, Hausmacht. Ее raison d’etre было создание фундамента для политических амбиций… габсбургского императора… Обязанностью же последнего было гарантировать сохранность всех [подвластных] территорий — или по крайней мере найти адекватную замену в случае потери той или иной из них, — бороться за удержание унаследованных земель и по возможности расширять это наследие» (Sked, s. 302).

Прямо противоположную позицию занимает, например, Иштван Деак. Отмечая, что Габсбурги на протяжении многих десятилетий занимались, причем не без успеха, разрешением проблем межнациональных отношений и региональной безопасности, венгерский исследователь утверждает, что в истории Австро-Венгрии «…мы можем найти позитивный опыт, в то время как история национальных государств, возникших в Центральной и Восточной Европе после 1918 года, лишь показывает, чего следует избегать» (Deak, р. 9). Российский историк Тофик Исламов, приводя слова Франца Иосифа о том, что Австро-Венгрия «…представляет собой аномалию в современном мире», тем не менее подчеркивает, что «…разумной, приемлемой для всех народов Средней Европы альтернативы этой «аномалии» не нашлось. На развалинах многонациональной империи возникли новые государства, тоже многонациональные, за исключением Австрии и Венгрии. Только гораздо более хилые и беззащитные перед лицом внешних угроз» (Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне, с. 46). «3 ноября [1918 года] империя Габсбургов… перестала существовать. Ее исчезновение стало катастрофой для придунайской Европы и Европы в целом, — считает французский исследователь Жан Беранже. — Новое устройство создало больше проблем, чем разрешило. Распад [Австро-Венгрии] стал результатом преднамеренной акции и не был обусловлен исключительно усталостью народов монархии и обидами определенных национальных групп — пусть даже вполне обоснованными» (Berenger, р. 284). Неоднократно цитировавшаяся мной полемическая работа Франсуа Фейтё «Реквием погибшей империи» вообще целиком посвящена обоснованию тезиса о том, что жизнеспособное габсбургское государство было преднамеренно разрушено победившей Антантой, которая стремилась либерализовать и «республиканизировать» всю Европу.

Вопрос о том, распалась ли дунайская монархия естественным путем или же была разрушена благодаря тому, что Вильсон, Клемансо и Ллойд-Джордж отдали ее на откуп националистам центральноевропейских народов, тесно связан с общей оценкой исторической роли государства Габсбургов. Как правило, сторонники теории заговора Антанты и националистов против Австрийского дома настаивают на том, что у Австро-Венгрии могло быть будущее, а ее сохранение привело бы к созданию гармоничной федерации, способной обеспечить безопасность и стабильное развитие населяющих ее народов. Их оппоненты, наоборот, полагают, что случившееся в 1918 году стало логическим завершением многолетнего процесса распада габсбургской империи, которая не могла дать адекватный ответ на вызовы новой эпохи. Однако при всем разнообразии мнений, касающихся исторической роли государства Габсбургов и его наследия, можно выделить два основных подхода, которые определяют позицию тех или иных специалистов, а вместе с ними — широкого круга интересующихся историей и современностью Центральной Европы.

«Скептики» — назовем их так — как правило, исходят из представления о естественности распада любой империи, понимаемой как крупное многонациональное государство, возникшее в результате военной экспансии и объединенное сильной централизованной авторитарной властью. Империи, будучи архаичными образованиями, обречены на вымирание — такое представление довольно прочно закрепилось в исторической и политологической литературе конца XX столетия, в первую очередь западной. Особенно распространенными стали подобные оценки после распада СССР. Вполне естественно, что эта теория, в которой слышны отзвуки либерально-позитивистского подхода к историческим проблемам, отдает предпочтение национальному государству как «…форме политической организации, обеспечивающей данной нации психологические, социальные и экономические преимущества» (Wank. The Nationalities Question…). Поскольку национальное государство воспринимается «скептиками» как явление опять-таки естественное для современной эпохи (XIX–XX вв.), неудивительно, что габсбургская монархия кажется им нелепым анахронизмом, т. к. ее идеология представляла собой «…скорее феодально-династическую концепцию, нежели современную идею международной организации, основанной на признании независимости национальных политических образований» (Ibidem).

При этом из поля зрения «скептиков» выпадает факт, который представляется чрезвычайно важным для понимания природы государства Габсбургов и причин его гибели: после компромисса 1867 года дунайская монархия перестала быть империей. Как указывалось выше, битва при Садовой и Ausgleich покончили, с одной стороны, с многовековыми притязаниями Австрийского дома на главенство в Германии, с другой — с габсбургским абсолютистским централизмом, лебединой песней которого был режим Баха. Миссия Австрии как христианской империи, «щита Европы» против турок была успешно выполнена еще раньше — в конце XVII — начале XVIII века. Вместо мессианского послания, которое несет с собой любая империя, Габсбургам в конце XIX столетия досталась гораздо более скромная, хоть и немаловажная функция основного интегрирующего фактора на центральноевропейском пространстве. Империя без универсализма, без имперской миссии — нонсенс, и этот факт, наряду с преобразованием в 1867 году государственного устройства монархии в духе умеренной децентрализации и либерализации, заставляет считать Австро-Венгрию постимперским государством. Конечно, множество имперских пережитков до самого конца сохранились в ее государственной системе, а внешняя политика габсбургского государства даже в начале XX столетия стояла на фундаменте, заложенном еще Кауницем и Меттернихом. Тем не менее нельзя говорить о том, что монархия представляла собой «обреченный анахронизм» (Williamson, р. 4), поскольку государство, не утратившее способность к поступательному развитию (этапами которого можно считать и Ausgleich, и Нагодбу, и межнациональные компромиссы в Моравии и Буковине), не может считаться обреченным.

Становится также понятно, почему дуалистическая монархия, в отличие от Священной Римской империи и от Австрийской империи при Меттернихе, не имела четко выраженной государственной идеи (если не считать таковой принцип верности государю и династии): постимперское государство — это всегда переходная стадия на пути от империи к иной форме политической организации; это нечто неустоявшееся, подверженное изменениям; это скорее процесс, чем явление. Дуализм и был таким процессом, промежуточной моделью государственного устройства. Новой же формой, в которую должно было вылиться постимперское развитие народов Центральной Европы в начале XX века, могла стать или разрозненная мозаика национальных и многонациональных государств (что и случилось после Первой мировой войны), или демократическая федерация придунайских народов, объединенная уже не только династическим принципом и общей историей, но и осознанием необходимости регионального единства в целях обеспечения безопасности и стабильного развития каждой нации.

Важность создания такой федерации сознавали и многие политические противники Габсбургов. «Необходимо… совместное выступление этих (центральноевропейских. — Я. Ш.) народов с единой программой, — писал в 1917 году один из деятелей польского национально-освободительного движения Станислав Грабский. — Чтобы Западная Европа увидела, что эти народы находятся в согласии, и их освобождение явится гарантией постоянного мира». Такой же подход был характерен и для Томаша Масарика, который попытался в 1918–1919 годах создать Демократическую федерацию центральноевропейских народов. Выше упоминалось и о проекте «Придунайских Соединенных Штатов», разработанном Оскаром Яси. Но все эти планы остались на бумаге: с утратой главной интегрирующей силы, которой на протяжении нескольких веков являлись Габсбурги, народы Центральной Европы оказались заложниками собственных националистических страстей. «Династическая империя стягивала центр Европы, как гипс стягивает сломанную конечность; хотя для того, чтобы конечностью можно было двигать, гипс нужно снять, само его устранение не гарантирует выздоровления» (Taylor, р. 272).

Главная проблема Австро-Венгрии заключалась в том, что постимперская стадия в ее развитии чрезмерно затянулась. На протяжении полувека Габсбурги боялись сделать решающий шаг к замене дуализма полноценным федеративным устройством, к превращению постимперского конгломерата народов, объединенных государственно-правовыми рамками габсбургской монархии, в сообщество национальных государств, сильное своим единством в многообразии. Причиной этого был как консерватизм самой династии, так и чрезвычайная разнородность подвластных ей народов. Последняя создавала опасную иллюзию того, что народами менее развитыми в политическом, хозяйственном и культурном отношениях (таковыми до самого конца эпохи дуализма оставались, например, словаки, русины и трансильванские румыны) можно управлять с помощью народов, обладающих более развитой политической и правовой культурой (немцев, венгров и галицийских поляков). С теми же, кто находился «посередине», между двумя указанными категориями, как, например, чехи, сербы или хорваты, династия, похоже, и вовсе не знала что делать, ограничиваясь тактическими уступками и с разной степенью искусности применяя по отношению к ним политику кнута и пряника. Такое положение, конечно, не могло сохраняться вечно.

Крах монархии вплоть до Первой мировой войны не представлялся неизбежным, хотя предпосылки к нему существовали давно. Можно сказать, что распад Австро-Венгрии «…был тенденцией, а не судьбой» (Fejtö, s. 244). Однако после рокового шага, сделанного 28 июля 1914 года, когда монархия Габсбургов объявила войну Сербии, тенденция стала стремительно превращаться в судьбу. С момента этого исторического суицида до окончательной гибели Австро-Венгрии прошло еще 4 года и 3 месяца — время, которое можно назвать периодом ее клинической смерти. Первые два военных года еще давали надежду на возвращение к жизни: положение на фронтах вплоть до Брусиловского прорыва не было для австро-венгерского оружия безнадежным, экономический кризис не приобрел катастрофических масштабов, а внутриполитическая ситуация оставалась относительно стабильной.

Судьба Австро-Венгрии была решена во второй половине 1916 — начале 1917 года, когда произошло сразу несколько роковых событий. Наступление русских войск в Галиции нанесло невосполнимый ущерб военной мощи монархии, после чего она окончательно превратилась из союзника Германии в ее слабого сателлита; правительству не удалось предотвратить резкое ухудшение экономической ситуации, что привело к росту социальной напряженности; наконец, приход к власти молодого императора Карла ознаменовался непродуманной и слишком радикальной либерализацией, которая дестабилизировала внутриполитическую обстановку в стране. После падения монархии в России и вступления в войну США мировой конфликт приобрел идеологический характер, а наметившийся военный и экономический перевес западных союзников покончил с надеждами на благоприятный для центральных держав исход войны. Возможность заключения сепаратного мира для Австро-Венгрии, попавшей в полную зависимость от Германии, отпала, и даже тот факт, что вплоть до лета 1918 года Антанта не заявляла о намерении ликвидировать государство Габсбургов, видимо, ничего не меняет. Агония монархии началась не после глупого поступка Отакара Чернина, вытащившего на свет божий «аферу Сикстуса», а после смерти Франца Иосифа и созыва рейхсрата Карлом I.

Логика дальнейших событий была логикой революции, в ходе которой, с одной стороны, позиции монархического режима безнадежно ослабли, а с другой — требования политических сил, добивавшихся устранения этого режима, стали бескомпромиссно радикальными. Внутренние и внешние враги монархии в 1917–1918 годах объединили усилия — не благодаря козням коварных масонов или иных заговорщиков, а в силу неблагоприятных для Австро-Венгрии обстоятельств, главным из которых стало подчиненное положение дунайской монархии по отношению к Германии. Покаянная поездка Карла I к германскому кайзеру в Спа, призванная загладить негативное впечатление от «аферы Сикстуса», обернулась заключением соглашения, покончившего с Австро-Венгрией как самостоятельным фактором европейской политики. Монархия, в 1914 году начавшая войну во имя того, чтобы остаться великой державой, эту войну проиграла уже в 1917-м — причем не Антанте, а своему германскому союзнику. «Политические события лета и осени 1918 года представляют собой не более чем отзвук трагедии, свершившейся ранее… Они не изменили конечного результата, который был предопределен» (Kann, vol. II, рр. 278–279).

Положение бессильного германского сателлита, в котором оказалась монархия, лишило австрийских немцев какой-либо заинтересованности в ее дальнейшем существовании: для них естественным решением теперь представлялось воссоединение с Германией. (Неудивительно, что даже христианские социалисты, традиционно лояльные Габсбургам, голосовали в ноябре 1918 году за республику Немецкая Австрия, надеясь на ее скорое слияние с немецким «фатерландом».) Напротив, для славян Австро-Венгрия утратила какую-либо привлекательность, поскольку из противовеса немецкому влиянию она превратилась в проводника этого влияния. Венгры, которым дунайская монархия, быть может, была наиболее необходима, оказались не в состоянии противодействовать столь мощным центробежным силам. К тому же венгерская политическая элита к концу войны раскололась, и ее либеральная часть некоторое время надеялась на сохранение исторической «большой» Венгрии даже в случае ухода Габсбургов в политическое небытие.

Выдержать одновременное давление снаружи и изнутри монархия уже не могла. Австрийскому дому пришлось уйти с исторической сцены.

Габсбурги без короны

3 апреля 1919 года Национальное собрание Немецкой Австрии приняло «закон о Габсбургах», которым «все монархические права и остальные привилегии габсбургско-лотарингского рода и его членов прекращаются… на вечные времена». «В интересах безопасности республики, — говорилось в тексте закона, — бывший монарх и его семья были высланы из страны», поскольку «не отказались от принадлежности к монархическому дому и всех связанных с этим претензий и не приняли гражданство Австрийской республики». Действие закона распространялось и на членов бурбонско-пармской семьи — родственников императрицы Зиты. Имущество короны было конфисковано. С частной собственностью отдельных Габсбургов дело обстояло сложнее; большая ее часть была формально сохранена за ними, но пользоваться ею низложенный император и его близкие, высланные из республики, не могли. Были заморожены финансовые активы и ценные бумаги Карла, Зиты и их ближайших родственников, из-за чего императорская семья в изгнании испытывала материальные трудности.

Некоторые Габсбурги, впрочем, присягнули на верность республике (среди них были, например, младшая дочь Франца Иосифа Мария Валерия и дочь кронпринца Рудольфа Елизавета). Они остались в Австрии и жили как обычные граждане. Между тем законы, подобные австрийскому, были приняты в Чехословакии и Югославии, где династию также лишили всех привилегий и прав собственности. Однако в Венгрии, где в 1920 году была формально восстановлена монархия, многие Габсбурги — например, семья эрцгерцога Фридриха — спокойно жили в своих поместьях. Никаким преследованиям не подвергались и те родственники бывшего императора-короля, кто еще раньше по тем или иным причинам отказался от принадлежности к габсбургскому роду. Так, после падения монархии на некоторое время вернулся в Вену, наверное, самый экзотичный Габсбург — Леопольд Вольфлинг, бывший эрцгерцог Леопольд Сальватор, представитель тосканской линии габсбургско-лотарингского рода. Покинув семью еще в 1902 году (из-за многочисленных скандалов, связанных с его личной жизнью — Леопольд был дважды женат на проститутках), бывший эрцгерцог сменил множество профессий, был даже танцовщиком в мюнхенских ресторанах, а позднее получил швейцарское гражданство. Чтобы поправить свое финасовое положение, в начале 1920-х годов он написал воспоминания, в которых зло критиковал многих своих родственников и нравы венского двора. Судьба Вольфлинга (он умер в 1935 году в Берлине в большой бедности) часто служила критикам династии как пример «упадка» и «морального разложения», якобы царивших среди Габсбургов в последние годы их пребывания у власти.

Невзгоды первых послевоенных лет и грабительский характер мирных договоров, 1919–1920 годов, которые стали фундаментом «версальской системы», привели к некоторому росту монархических настроений в странах-преемницах габсбургского государства, прежде всего в Венгрии. Венгерский регент, адмирал Миклош Хорти (последний командующий военно-морским флотом монархии, переданным после войны Югославии), завязал переписку с Карлом и уверял его в своей преданности. В 1921 году низложенный монарх дважды попытался вернуть себе корону св. Стефана. Обе попытки потерпели неудачу главным образом из-за коварства Хорти, который изменил свою позицию, решив не делиться властью с Габсбургами. Вероломным оказалось и поведение французских правящих кругов, которые вначале через своих представителей сообщили Карлу, что Франция не против его реставрации в Венгрии, однако в решающий момент поддержали противников последнего Габсбурга.

Тем не менее вторая попытка возврата на трон в октябре 1921 года едва не завершилась удачей: части венгерской армии, вставшие на сторону Карла, который вместе с Зитой прибыл в Венгрию на самолете, находились в нескольких километрах от Будапешта. Хорти был вынужден мобилизовать студентов, прибегнув к откровенной лжи: регент уверял, что на город наступают… чехословацкие войска и «…коммунистические банды», которые «обманули нашего бедного короля». Главным же аргументом, благодаря которому большая часть венгерских политиков и армейское командование в конце концов не поддержали Карла, явилось, очевидно, заявление британского верховного комиссара в Будапеште Холера: «Англия никогда не признает и не позволит восстановить власть Габсбурга, поскольку это чревато войной». У Лондона имелись свои резоны: там опасались, что реставрация монархии приведет к выдвижению требования о пересмотре Трианонского договора (1920), по условиям которого историческая Венгрия перестала существовать, а новая, национальная Венгрия вынуждена была смириться с тем, что за ее пределами, в Румынии, Чехословакии и Югославии, осталось около 30 % всего мадьярского населения.

4 ноября 1921 года Национальное собрание Венгрии под давлением Хорти и Антанты объявило о «…прекращении суверенных прав короля Карла IV» и действия Прагматической санкции, связывавшей венгерский престол с габсбургско-лотарингской династией. Номинально страна до 1944 года оставалась монархией, но королевский трон пустовал; обязанности главы государства исполнял регент Хорти. По решению Антанты Карл и Зита были посажены на британский теплоход; спустившись вниз по Дунаю, он вышел в море и 19 ноября доставил низложенного императора-короля на португальский остров Мадейра, который западные союзники определили ему в качестве места ссылки. Вскоре из Швейцарии на Мадейру были доставлены дети монаршей четы.

Ловушка захлопнулась, но Карл очень скоро выскользнул из нее — навсегда. Весной 1922 года он простудился, началось воспаление легких, и после двухнедельной агонии последний австрийский император и венгерский король умер 1 апреля в возрасте всего лишь 34 лет. «Карл Габсбург был грустным персонажем европейской истории, — отмечает чешский историк Иржи Пернес. — Жизнь поставила его в сложную ситуацию, из которой он не смог найти выхода, поскольку оказался лицом к лицу с проблемами, которые вряд ли сумела бы разрешить даже более сильная и энергичная личность» (Pernes. Karel, Zita, Otto…, s. 12–13). Прах последнего коронованного Габсбурга до сих пор покоится на Мадейре: в склепе церкви капуцинов в Вене установлен лишь его мраморный бюст.

Императрица Зита, которой было суждено завидное долголетие, пережила мужа на 67 лет. Эта энергичная женщина, глубоко религиозная, но в то же время очень современная по своему мировоззрению, посвятила себя воспитанию детей в духе христианского гуманизма и терпимости. Наследнику престола эрцгерцогу Отто, правда, с малых лет внушалось, что рано или поздно он непременно вернется на трон предков, но произойти это может, как объясняла сыну Зита, только в соответствии с волей центральноевропейских народов. Действительно, в середине 1930-х годов, когда над Австрией начали сгущаться тучи нацистской угрозы, популярность молодого Габсбурга на родине достигла апогея. В стране возникли многочисленные монархические организации, а многие австрийские города и поселки в знак симпатии и преданности объявили Отто своим почетным гражданином.

В июле 1935 года был отменен «закон о Габсбургах», династии вернули конфискованную собственность, а ее членам было позволено вернуться в Австрию. Однако австрийский канцлер, убежденный монархист Курт Шушниг не спешил с реставрацией, поскольку опасался, что в этом случае «третий рейх» немедленно атакует Австрию, о чем прямо предупреждал Вену Гитлер. 12 февраля 1938 года 25-летний Отто обратился к Шушнигу с предложением, формально сохранив республику, объявить его, Отто, австрийским канцлером. Шушниг ответил отказом, справедливо рассудив, что, учитывая ярую ненависть нацистов к габсбургско-лотарингскому дому, такой шаг «…со стопроцентной уверенностью означал бы конец Австрии». Впрочем, судьба альпийской республики уже была решена: под давлением Гитлера Шушниг был вынужден передать власть австрийским нацистам, и в марте 1938 года произошел аншлюс — оккупация Австрии войсками Германии и ее присоединение к «третьему рейху». Стоит отметить, что монархисты были одними из немногих австрийцев, протестовавших против этого. Впоследствии сотни сторонников Отто оказались в нацистских тюрьмах и концлагерях; среди них были и сыновья эрцгерцога Франца Фердинанда — Макс и Эрнст фон Гогенберги, которые провели несколько лет в Дахау.

В годы Второй мировой войны Зита, Отто и другие члены императорской семьи активно боролись за то, чтобы после освобождения Австрия была воссоздана как суверенное государство. Не в последнюю очередь благодаря связям Габсбургов с американскими правящими кругами восстановление независимости Австрии было объявлено одной из целей антигитлеровской коалиции в Московской декларации союзников, принятой 30 октября 1943 года. Габсбурги способствовали и налаживанию контактов между Западом и Венгрией, лидеры которой предпринимали в 1943–1944 годах попытки договориться с Великобританией и США о сепаратном мире. Однако по окончании войны, когда к власти в Австрии вернулись левые силы, Отто, прибывший на родину, спустя несколько месяцев был вынужден снова уехать, поскольку новое правительство восстановило «закон о Габсбургах». В 1955 году этот закон был включен в конституцию Австрийской республики. К тому времени остальные земли, находившиеся некогда под властью Габсбургов, оказались по ту сторону «железного занавеса», под властью коммунистических режимов, установленных в Венгрии, Чехословакии, Польше, Румынии и Югославии при прямой или косвенной поддержке сталинского СССР. Габсбургам пришлось распрощаться с мечтами о реставрации.

31 мая 1961 года доктор Отто фон Габсбург (отныне он именовался только так) объявил об отказе от претензий на трон. Он также обязался не участвовать в какой-либо политической деятельности в Австрии. Его сестра Адельгейд так описывала мотивы этого решения: «Мы стремились к реставрации, к восстановлению монархии. Однако республика уже стала частью жизни двух поколений австрийцев, и мы должны были трезво и реалистически оценить ситуацию. Коль скоро, в духе семейной традиции, мы хотели сделать что-то полезное для Австрии, нам следовало приспособиться к особенностям ее развития. Декларация об отречении… стала предпосылкой для возвращения на родину». Но лишь спустя пять лет австрийский конституционный суд разрешил Отто приехать в Австрию.

Тем не менее социалистическое правительство республики смотрело на бывшего наследника престола и его близких с некоторым подозрением. Возможно, поэтому Отто выбрал в качестве постоянного местожительства Баварию и в 1978 году получил гражданство ФРГ. Отто фон Габсбург неоднократно избирался депутатом Европарламента от баварского Христианско-социального союза. Он стал одним из основателей Паневропейского союза — общественной организации, ставящей своей целью содействие интеграции европейских стран и народов на основе христианских ценностей и умеренного консерватизма. Эти идеи Отто развивал в своих трудах по истории и социальной философии.

В 1982 году, спустя 64 года после вынужденного отъезда, побывала в Австрии и императрица Зита — несмотря на то, что она никогда не отрекалась от своих прав на корону. В том же году в стране достаточно широко отмечался 90-летний юбилей Зиты. Время залечило старые раны, избавив монархистов и республиканцев от давних предрассудков. Австрия изменилась, и ее граждане теперь смотрели на супругу последнего императора как на живое напоминание о прошлом страны, свидетельницу многих важных событий и просто женщину, прожившую сложную, но достойную и честную жизнь. Когда 14 марта 1989 года Зита скончалась, на ее похороны в Вене пришли десятки тысяч людей. Последняя императрица заняла свое место в капуцинском склепе рядом с остальными Габсбургами — увы, кроме собственного супруга.

После падения коммунизма в восточной части Европы Отто фон Габсбург, унаследовавший от матери необычайное долголетие (он дожил до 99 лет), посетил страны, входившие в состав дунайской монархии, и был тепло встречен общественностью. В Венгрии и Чехословакии после 1989 года даже возникли монархические организации, однако их политическое влияние оказалось крайне невелико. Бывший наследник трона и его многочисленные потомки (в браке с принцессой Региной Саксен-Майнингенской у Отто родились двое сыновей и пять дочерей) давно уже расстались с мыслями о реставрации. Куда больше их занимает будущее Европы, объединению народов которой посвятили свою жизнь многие поколения их венценосных предков. «Я — европеец, — сказал в 2001 году Отто фон Габсбург в интервью радиостанции «Свободная Европа», — хотя, конечно, я очень связан с отдельными странами, в особенности с Венгрией и Австрией… Ощущение, что я выгнан из родного дома, появилось у меня, когда мне пришлось покинуть Европу — это было в 1940 году. Когда я приехал в Америку, там я действительно был на чужбине. Я помню один день зимой 1943–1944 годов, когда я вернулся в Европу… Когда я увидел с самолета Португалию, первые европейские города, то почувствовал: я опять дома».

Народы без Габсбургов

В отличие от потомков Карла I, проживших достаточно благополучную жизнь, пусть и лишенную величия и тягот императорской власти, судьбы народов Центральной Европы в XX столетии оказались не слишком счастливыми. Первая Австрийская республика (1918–1938) была государством, раздираемым, с одной стороны, противоречиями между различными политическими группировками, а с другой — охватившим общество после падения монархии острейшим кризисом идентичности. Австрийцы чувствовали, что навсегда покинули один берег, но так и не пристали к другому. Их миссия имперской нации окончилась неудачей, частью же немецкого народа австрийские немцы не могли стать не только по политическим причинам, но и в силу заметных культурных отличий от немцев Германии. Авторитарный эксперимент консервативного канцлера Энгельберта Дольфуса поставил Австрию на грань гражданской войны (в феврале 1934 года в Вене шли бои правительственных войск с Шутцбундом — вооруженными отрядами сторонников социал-демократической партии) и закончился трагической гибелью самого канцлера в результате попытки переворота, предпринятой австрийскими нацистами. Его более умеренный преемник Курт Шушниг, как уже говорилось, не смог спасти страну от аншлюса.

Избавление от следов нацизма, экономический кризис, восстановление демократии и дальнейшие поиски собственного лица в новой Европе — все это пережила Австрия после Второй мировой. В какой-то мере этот процесс не завершен и по сей день. Иначе на австрийской политической сцене в 1990-е годы не возник бы феномен Йорга Хайдера — националиста и популиста, своеобразной карикатуры на лидера христианских социалистов конца XIX века Карла Люгера. Появление политических сил, подобных Партии свободы Хайдера и его преемников, и их относительный успех свидетельствуют о том, что в австрийском обществе далеко не все так благополучно, как может показаться стороннему наблюдателю во время поездки в блестящую Вену, великолепный Зальцбург, уютный Инсбрук или тихий Клагенфурт. Ксенофобские мотивы, иногда звучащие в австрийской политике по отношению к ближайшим соседям, в частности Чехии, Словении и Хорватии, показывают, что определенная часть австрийцев «свела счеты с имперским прошлым» весьма своеобразным способом, предпочтя провинциальный национализм роли связующего звена между народами региона, которую Австрия могла бы вновь сыграть сегодня, оказав тем самым неоценимую услугу единой Европе, Увы, сейчас, в начале XXI века, об этом по-прежнему остается только мечтать.

Серьезным социальным и моральным кризисом была охвачена в межвоенный период Венгрия. В 1918–1920 годах страна пережила национальную катастрофу: на смену либеральному правительству Каройи весной 1919 года пришли коммунисты во главе с Белой Куном, террористическую диктатуру которых сменил (при поддержке французских и румынских войск) консервативный авторитарный режим адмирала Миклоша Хорти. В июне 1920 года представители Венгрии были вынуждены подписать катастрофический для страны Трианонский мир. Вместо умиротворения этот договор — как, впрочем, и вся «версальская система» — привел лишь к росту реваншистских настроений: главной целью внешней политики режима Хорти отныне стало возвращение населенных венграми территорий, отошедших по условиям мира к Чехословакии, Румынии и Югославии. Трианонский договор явился одной из основных причин того, что нормализация отношений между новыми государствами Центральной Европы оказалась невозможной, а Венгрия в конце 1930-х годов встала на путь сотрудничества с нацистской Германией. Этот союз принес хортистам кратковременный успех: в 1939–1941 годах им удалось при поддержке Гитлера вернуть северную Трансильванию, населенные венграми районы Словакии и Воеводины, а также Закарпатье. Однако разгром Германии и ее сателлитов во Второй мировой обернулся для Венгрии восстановлением «трианонских» границ и приходом к власти коммунистов — то есть, по сути дела, новой катастрофой, увенчанной в 1956 году кровавым подавлением венгерского национального восстания советскими войсками.

Последующие десятилетия «гуляшного коммунизма» при Яноше Кадаре сделали Венгрию наиболее благополучной из стран социалистического лагеря, но не избавили ее народ от душевных травм, полученных в XX веке. И сегодня эхо Трианона еще не угасло: отношения Венгрии с Румынией и Словакией, где проживают немало венгров, по-прежнему трудно назвать безоблачными. Однако гораздо большую проблему представляет собой неблагоприятная психологическая атмосфера, ставшая результатом столь частых надломов и катастроф. Об этом говорят, в частности, успехи праворадикальной ксенофобской партии «Йоббик» («Движение за лучшую Венгрию»), набирающей на одних парламентских выборах за другими (2010, 2014) около 20% голосов.

Чехословакия, надежда и опора «версальской системы», единственная демократическая республика в межвоенной Центральной и Восточной Европе, очень быстро превратилась в Австро-Венгрию в миниатюре. Насильственное присоединение к ЧСР населенных немцами приграничных районов Богемии, Моравии и Силезии, присутствие на юге Словакии многочисленного венгерского меньшинства, оказавшегося в чужом государстве в угоду стратегическим расчетам Праги и ее западных союзников, наконец, навязчиво-патерналистское отношение чешской политической и культурной элиты к словацким «младшим братьям» — все это подрывало единство Чехословакии и в конечном итоге привело ее к краху. Как отмечает британский социолог чешского происхождения Ладислав Голи, «…чехи воспринимали ее (республику. — Я. Ш.как инструмент реализации собственных, чешских национальных интересов, и тогдашняя государственная национальная политика полностью отражала этот подход. Чехи как нация действительно могли чувствовать себя свободными, поскольку теперь делали другим то, что когда-то делалось по отношению к ним» (Holy L. Maly cesky clovek a skvely cesky narod. Praha, 2001. S. 57).

Борьба чешского и немецкого национализма развернулась в ЧСР с еще большей остротой, чем во времена Австро-Венгрии — с той лишь разницей, что отсутствие верховного арбитра в лице императора превратило эту борьбу в жестокую игру без правил. На победу в ней могла рассчитывать та из сторон, за спиной которой стояли более мощные внешние силы. До тех пор, пока западные державы, в первую очередь Франция, пытались играть роль опекуна и покровителя молодых государств Центральной Европы, Прага могла не слишком опасаться судетонемецкого, венгерского и словацкого сепаратизма. Приоритеты чехословацкой дипломатии при ее бессменном руководителе Эдварде Бенеше были определены предельно четко: ЧСР опиралась на демократические страны Запада и те идеологические течения, которые помогли создать самостоятельное государство и построить «версальскую систему». Но политика «умиротворения», проводившаяся Парижем и Лондоном по отношению к нацистской Германии в конце 1930-х, привела к тому, что Чехословакия оказалась брошена ими на произвол судьбы. Мюнхенское соглашение и последовавшее расчленение ЧСР в 1938–1939 годах привели к возникновению у чехов «комплекса поражения», подобного венгерскому.

Освобождение Чехословакии от нацистской оккупации сопровождалось в 1945–1946 годах массовым выселением из страны более чем двух миллионов судетских немцев и нескольких сотен тысяч словацких венгров — в соответствии с так называемыми «декретами Бенеша». Так возникла одна из самых болезненных проблем во взаимоотношениях центральноевропейских народов, которая то и дело затрагивается политиками в Чехии, Словакии, Германии, Австрии, Венгрии и служит дополнительным источником напряженности в регионе. Хотя вопрос о возвращении судетских немцев и венгров в Чехию и Словакию уже не стоит, Прага и Братислава отказываются формально признать «декреты Бенеша» недействительными, опасаясь имущественных претензий изгнанников, чья собственность в послевоенные годы была конфискована. В свою очередь, судетонемецкие землячества в Германии и Австрии продолжают высказывать претензии к чешскому и словацкому государствам, лоббируя свои интересы в политических кругах Германии и Евросоюза, членами которого с 2004 года является большинство стран-преемниц Австро-Венгрии.

Наиболее печальные последствия имел распад дунайской монархии для югославянских народов. Возникшая балканская миниимперия Карагеоргиевичей была еще менее гармоничным государством, чем Австро-Венгрия. Сербоцентризм белградского режима уже в 1920-е годы привел к резкому росту межнациональной напряженности в Югославии, результатом чего явилась активизация радикально-националистических и террористических группировок в Хорватии и Македонии (причастных к убийству югославского короля Александра в 1934 году). После 1929 года, когда королевский режим перешел от умеренно либеральных к авторитарным методам управления пестрым конгломератом югославянских земель, единство Югославии поддерживалось главным образом силой. Неудивительно, что в результате гитлеровской агрессии в 1941 году королевство Карагеоргиевичей ждала судьба Чехословакии — расчленение. При этом возникшее под покровительством Берлина «независимое» хорватское государство во главе с лидером радикалов-усташей Анте Павеличем стало не только преданным сателлитом Гитлера, но и одной из самых кровавых диктатур в и без того пропитанной кровью истории южных славян.

Восстановление единства Югославии после Второй мировой войны было прежде всего личной заслугой лидера коммунистов Йосипа Броз Тито, который взял на вооружение интернационалистскую доктрину и использовал ее в целях завоевания и укрепления личной власти. Конечно, Тито не был «последним Габсбургом», как утверждает А. Дж. Тэйлор, хотя югославский президент действительно «…правил восемью народами, предложив им «культурную автономию» и уравновешивая их взаимную неприязнь» (Taylor, р. 281). Если власть Австрийского дома опиралась на династический принцип и правовые нормы, сложившиеся в XVI–XVIII веках (главной из них была Прагматическая санкция), то власть «красного маршала» базировалась главным образом на его харизме, и коммунистическая идеология была здесь скорее вспомогательным фактором. Неудивительно, что запаса прочности балканской коммунистической империи, созданной Тито, хватило лишь на 10 лет после смерти диктатора. Второй и окончательный распад Югославии в начале 1990-х годов был, очевидно, предопределен тем, что ни Карагеоргиевичам, ни Тито не удалось преодолеть взаимное отчуждение подвластных им народов, в первую очередь сербов и хорватов, имеющее глубокие исторические корни — еще более глубокие, чем отчуждение столь же этнически близких чехов и словаков, чья федерация распалась годом позже югославской.

Как отмечает российский балканист Сергей Романенко, «…характерными чертами, определяющими региональную общность, являются общность судьбы и территории, независимо от этнического происхождения населения данной территории, общность экономического уклада, общность сознания…, культуры, в том числе и политической… В период новой истории регион Средней Европы во многом совпадал с многонациональным и полиэтничным государством Габсбургов» (Романенко С. От государства-региона к региону национальных государств. В сб.: Австро-Венгрия: интеграционные процессы…, с. 19–20). «Военная граница» XVI–XIX веков являлась одновременно и границей между двумя регионами, двумя наднациональными общностями, отличавшимися далеко не только принадлежностью к западной или восточной ветви христианства. Глубокие культурные, политические, в какой-то мере и экономические различия между центральноевропейским регионом, в рамках которого многие века находились хорватские и словенские земли, и регионом балканским, в состав которого входила большая часть земель, населенных сербами, не могли исчезнуть вместе с Австро-Венгрией. Предпосылки к распаду Югославии возникли уже 1 декабря 1918 года — в день ее создания. Но, конечно, бедой югославянских народов и виной как их политических лидеров, так и вмешавшихся в те события внешних сил является то, что этот распад приобрел в 1990-е годы чрезвычайно кровавый и трагический характер.

* * *

Что же представляет собой Центральная Европа в начале XXI столетия? Имеет ли смысл говорить о ней как об отдельном регионе сейчас, когда интеграционные процессы в Старом Свете приобретают общеевропейский характер? В какой форме наследие Габсбургов пережило без малого столетие, отделяющее нас от распада Австро-Венгрии? В исторической и политической литературе, в том числе российской, можно порой встретить весьма скептические суждения о Центральной Европе как «…не о понятии…, но о теме… по аналогии с музыкальной темой, которую можно подвергать бесконечным вариациям» (Миллер А. Тема Центральной Европы: история, современные дискурсы и место в них России// Новое литературное обозрение. 2001. № 52. http://magazines.russ.ru/nlo/2001/52/mill-pr.html). Действительно, существует множество интерпретаций исторического опыта, настоящего и перспектив этого региона, даже самих его границ; есть немало правды и в утверждении, что «…главная функция… концепций [Центральной Европы] состоит именно в исключении или в ранжировании конкурентов, соревнующихся за привилегированное положение в отношениях с Западом» (Там же). И все же представление о Центральной Европе как о некоем фантоме, нагромождении мифов и теоретических построений, обусловленных отчасти старыми предрассудками, отчасти соображениями практической политики, стратегической целью которой во всех странах региона сейчас является интеграция в рамках Европейского союза, — такое представление кажется нам чрезвычайно упрощающим ситуацию.

Центральная Европа (Центрально-Восточная, Средняя — терминологического единства в этом вопросе до сих пор нет) — не просто географическое понятие, но историческая и геополитическая реальность. Различия в культурном, хозяйственном и политическом развитии центральноевропейских народов, с одной стороны, и их западных и восточных соседей — с другой, наметились еще в позднем средневековье, но проявились в полной мере только в XV — начале XVII веков. Свою роль здесь сыграло множество факторов. Отметим лишь некоторые из них:

1) определившаяся еще на заре средневековья, в эпоху христианизации, принадлежность стран и народов региона к сфере духовно-религиозного, политического и культурного влияния западноевропейской цивилизации (влияние восточнохристианское, византийское, распространялось на Русь и Балканы);

2) турецкая экспансия, итогом которой явилось, с одной стороны, дальнейшее укрепление политических, культурных и духовных связей народов региона с остальной христианской Европой, а с другой — глубокий экономический и культурный упадок Центральной Европы, превративший ее в периферию западного мира, огромную пограничную полосу, живущую в постоянном страхе перед новым нашествием с юго-востока;

3) формирование российского государства — великой православной державы, перенявшей у Византии не только духовно-религиозную основу своей культуры, но и мессианскую имперскую идею, отделявшую Русь от западнохристианского мира, в том числе и от Центральной Европы;

4) наконец, концентрация власти в придунайской Европе в руках династии Габсбургов, создавшей политические и государственно-правовые рамки центральноевропейского региона (этот процесс был увенчан в начале XVIII века принятием Прагматической санкции сословными собраниями всех габсбургских земель).

Сильнейший импульс укреплению этих рамок дала Тридцатилетняя война, в результате которой Габсбурги были вынуждены расстаться с мечтой об imperia universalis и сконцентрироваться на укреплении своей власти в наследственных землях, из причудливого нагромождения которых в XVII–XVIII веках выкристаллизовалась дунайская монархия. Уровень хозяйственного, культурного и политического развития различных провинций монархии оставался неодинаковым до самого конца ее существования, менялись формы и методы государственного управления, медленно и тяжело шел процесс социальной модернизации — но само существование габсбургского государства создало ту «общность судьбы» его народов, которая до сих пор определяет их принадлежность к центрально-европейскому региону. «Родовыми чертами» Центральной Европы, которые появились в результате многолетнего совместного существования народов региона, можно считать, в частности, неравномерность экономического развития многих областей, возникшую как следствие разделения труда в рамках центральноевропейского рынка, который сформировался при Габсбургах; выдающуюся роль консервативных и традиционалистских течений в политико-идеологическом спектре стран региона (за исключением Чехословакии, стабильные демократии возникли в Центральной Европе только после крушения коммунизма); наконец, «коктейль культур», взаимопроникновение традиций, нравов и культурных дискурсов, возникшее в регионе еще в XVIII–XIX веках, т. е. в эпоху, когда культуры большинства европейских народов базировались на строго национальном фундаменте.

Ко всему перечисленному можно добавить также «…а) хроническую роль аутсайдеров великих держав; б) острый дефицит жизненно важных для индустриального развития сырьевых ресурсов; в) основной театр военных действий в двух мировых войнах; г) водораздел основных ветвей христианской культуры — католической и православной; д) психологию исторического фатализма» (Левяш К. Средняя Европа: структурно-геополитический выбор // Политические исследования. 1995. № 1. С. 59). Замечу, что пункты «а», «д» и отчасти «в» появились только в XX столетии и стали прямым следствием распада дунайской монархии, которая, будучи в XIX–XX веках единственной наднациональной великой державой, обеспечивала относительную безопасность региона. Оказавшись раздробленной, Центральная Европа стала жертвой экспансии двух соседних великих держав — Германии и России. Вдобавок, как справедливо заметила бывший генеральный секретарь Совета Европы Катрин Лалюмьер, «…пятьдесят лет стабильности и демократии на Западе дали возможность выйти за рамки модели государства-нации, в то время как на востоке [Европы] пятьдесят лет диктатуры… повернули самосознание… обратно к вопросам этнической и национальной идентичности» (Lalumiere С. The Council of Europe’s Place in the New European Architecture // NATO Review. 1992. Vol. 40. No. 5. P. 8).

После 1989 года маятник истории, похоже, качнулся в другую сторону. Хотя европейская интеграция — уравнение со многими неизвестными, ясно, что для Центральной Европы общая стратегическая цель, каковой с начала 1990-х является взаимодействие с западноевропейскими партнерами в рамках Европейского союза, означает и необходимость возобновления широкомасштабного регионального сотрудничества. Фактически такое сотрудничество возобновлено впервые со времен государства Габсбургов (если не считать вынужденной, навязанной советским «старшим братом» кооперации в рамках Варшавского договора и СЭВ). Механизмы взаимодействия созданы — можно вспомнить «Вышеградскую четверку», Центральноевропейское экономическое совещание и другие региональные организации. Однако необходимость более тесных контактов между странами региона становится все более очевидной по мере того, как проходит эйфория посткоммунистических лет.

Центральная Европа понемногу учится более реально смотреть на вещи. Кее народам понемногу приходит понимание того, что единой Европы, о которой в последние годы столько сказано и написано, пока нет, и появится она не скоро. Даже вступление в ЕС центральноевропейских стран в 2004 году в этом отношении изменило не так уж много: как показывает опыт дунайской монархии, подлинного единства народов порой не удается достигнуть и за триста лет. То, что есть — европейское пространство, разорванное на несколько неравных частей, и сшить из этих лоскутов одеяло — задача для очень искусного и терпеливого портного, в запасе у которого по меньшей мере целая историческая эпоха. Один из этих обрывков, пестрый, цветной, приятный на вид и ощупь, и есть Центральная Европа, имеющая ценность сама по себе, а не только как «прокладка» между Западом и Россией.

У жителей этого региона до сих пор гораздо больше общего друг с другом, чем с западными и восточными соседями. Поэтому, наверное, лучший путь для них — оставаться самими собой, сохранив тот неброский уют и тепло, которыми наслаждаешься, нырнув из уличной осенней мороси в пражское, будапештское или загребское кафе, вдохнув запах кофе по-турецки и заказав рюмочку ледяной до густоты сливовицы. Сидишь, улыбаешься и подмигиваешь портрету старого императора на стене. Viribus unitis — «Совместными усилиями». В этом Габсбурги все-таки были правы.

Приложения

Основные события в истории династии Габсбургов (Х–ХХ вв.)

Библиография

казаны только русскоязычные издания, использованные автором при работе над книгой)

Сборники документов и статей, мемуары

Монографии

Статьи

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 8 мая 2016
Рубрика: История, Книги, Общеисторические работы, Общие сведения
Метки: ,

Последние опубликование статьи