Андрей Шарый, Ярослав Шимов. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: Судьба империи.

В московском издательстве «КоЛибри» вышла книга «Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи». Авторы — Андрей Шарый и Ярослав Шимов. Последний уже знаком отечественному читателю, интересующимуся историей одной из крупнейших центрально-европейских монархий прошлого, своей отличной работой «Австро-Венгерская империя», вышедшей в свет в 2003 г. Также на страницах сайта был опубликован ряд его статей: «Пражский затворник: к 400-летию со дня смерти Рудольфа II», «Всё, что вы хотели (или не хотели) знать об эрцгерцоге», «Последний император, или 90 лет назад», «Габсбургское наследие Западной Украины».

Вашему вниманию предлагается рецензия на книгу и несколько цитат из нее — книга настоятельно рекомендуется к прочтению!

Реценция

Olga Bella-Gertman

Обложки книги

Обложки книги

Двое авторов, русских европейцев — оба уже второе десятилетие живут в Праге — представляют русскому читателю огромный исчезнувший мир. Империя Габсбургов, каких-нибудь сто лет назад уверенная в своей незыблемости, вторая среди европейских государств по занимаемым территориям и третья — по численности населения, сегодня жива только в многочисленных оставленных ею следах. Да ещё — в государствах-наследниках, вызваных к жизни её крахом в 1918 году и не уверенных в окончательности обретённых ими форм, по большому счёту, и по сей день.

Облик и интонации книги определило то, что свои усилия в работе над ней объединили журналист (Андрей Шарый) и историк (Ярослав Шимов, — не чуждый, впрочем, и журналистской практики). Шарому и Шимову удалось почти невозможное: сочетание основательности и полноты с едва ли не разговорной лёгкостью изложения. Быть лёгким и не быть поверхностным очень трудно — у них получилось.

Рассказ об истории и разных сторонах жизни Дунайской монархии от рождения до гибели они сочетают с обзорной экскурсией по разным её областям. Под их пером возникает не столько энциклопедия довольно мало известной русскому читателю австро-венгерской жизни (хотя разнообразие вошедшего в книгу материала могло бы дать основания и для такого жанра), сколько путеводитель для путешественников во времени. Читатель пройдёт по улицам «знаковых» городов Империи — Вены, Будапешта и Праги, заглянет в её экзотические области — Триест и Сараево — и в её медвежьи углы, какими казались жителям центральных областей Австро-Венгрии её восточные окраины. Кроме того, рассказ сопровождается яркой галереей портретов разнообразнейших подданных монархии — от мебельщика до министра, от поэта до полководца, от Гаврило Принципа до Адольфа Гитлера. И вот ведь удивительно: это разнородье складывается в цельный облик с устойчивыми, узнаваемыми чертами.

Авторы достигают одной из, кажется, самых трудных вещей: цельности образа Империи без подгонки его к одному знаменателю, без насильственных обобщений и жёстких, категоричных оценок. В суждениях о своём предмете они сохраняют, насколько возможно, всю его живую, трудную — и будоражащую воображение — сложность.

Австро-Венгрия действительно была уникальным в своём роде (хотя изрядно конфликтным внутренне), не лишённым утопичности опытом жизни очень разных народов в рамках одного проекта. Она была попыткой чувственно и подробно воплотить, прожить на уровне повседневности — идею универсальности и общности. Попыткой, скорее всего, обречённой — и тем не менее настолько во многом удавшейся, что этот опыт (вкупе с его уязвимыми сторонами) значим и достоин осмысления и сегодня.

На неминуемый вопрос, могла ли Австро-Венгрия избежать своего трагического конца в 1918-м и прожить благополучный, устойчивый ХХ век, Шарый и Шимов склонны отвечать скорее отрицательно. Да, конечно, в её гибели участвовали и ошибки, и естественная человеческая слепота, и несчастные стечения обстоятельств. Но в целом Империю погубили, безусловно, не случай и не злонамеренные внешние силы: её разорвали глубокие, издавна зревшие внутренние процессы. Чем Габсбургская монархия точно не была, так это устойчивой конструкцией, какой искренне казалась сама себе ещё совсем незадолго до катастрофы.

С другой стороны, авторы признают и то, что крах австровенгерского мира принес позднейшей Европе куда больше бед, чем долгожданных, наперебой обещавшихся идеологами всех мастей мира и счастья: «Модели и способы организации политического пространства, пришедшие на смену дунайской монархии в первой половине минувшего века, оказались неспособны защитить бывших подданных Габсбургов от опасностей, равных которым Центрально-Европейский регион не знал со времён турецкого нашествия».

По собственным словам авторов, они писали не некролог «центральноевропейской Атлантиды», но её биографию — не оконченную и сегодня. Тем более, что они, похоже, склонны разделять представление, согласно которому «великие империи не умирают». «Они, — продолжают эту мысль авторы, — лишь засыпают на время». И что же — это значит, что империя Габсбургов однажды проснётся?

Нет, книга Шарого и Шимова совсем не даёт оснований так думать. Обломки Австро-Венгрии, ставшие самостоятельными государствами, хотя практически все они, — а некоторые, например, балканские страны или разрубленная Трианонским договором Венгрия, особенно, — мучительно искалечены, — сегодня не дают даже самым искренним монархистам никаких надежд на реставрацию объединяющей их всех монархии: слишком уж они разные. Даже в пределах того Европейского союза, который сегодня взял на себя роль общеевропейского объединителя.

Книга — скорее о том, что, погибнув, такие большие, очень многое собой определявшие единства не могут исчезнуть: они продолжают жить в новых формах. Поэтому таким естественным выглядит то, что в историю Империи Шарый и Шимов включили и долгое послесловие к ней: истории стран, возникших на её руинах, продолжающих её собой, до сих пор не свободных от имперской памяти, у которой ностальгия по Габсбургам — далеко не самая главная и не самая повсеместная форма.

Книга заканчивается главой о городке Брук-ан-лейта, который некогда располагался на границе-рубце между двумя частями империи: австрийской и венгерской, Цислейтанией и Транслейтанией, а теперь — просто «спокойный, во всём умеренный, чинный, сытый городок посередине Европы», каких много. И хотя это очень мирная, уютная глава, — даже здесь, в сонной тишине, мы, кажется, слышим глубокий, вызванный некогда крушением Империи и с тех пор не прекращающийся подземный гул. Вспоминаем слова, написанные последним, низложенным австро-венгерским императором-королём Карлом ещё в 1920 году: «Маленькие «победители» нетерпеливо ожидают возможности окончательно свести счёты с маленькими «проигравшими»; те же, в свою очередь, ждут, когда «победители» ослабеют настолько, чтобы отобрать у них хотя бы часть добычи.» Что-то не получается думать, будто всё это в прошлом.

Ничего ведь ещё не кончилось. Империи не умирают.
http://www.svobodanews.ru/content/blog/2285071.html

Цитата Первая: Введение. Неизвестная империя

В 1846 году в ознаменование открытия в Вене водопровода баварский скульптор Людвиг Шваншталер по заказу городских властей установил на площади Фрайунг фонтан «Австрия», Austriabrunnen. Аллегорические фигуры над чашей фонтана и под статуей победительной Австрии с копьем и щитом в руках олицетворяют главные реки империи Габсбургов: Эльбу, По, Дунай и Вислу. Из этих четырех прекрасных бронзовых дев верность Австрии до сегодняшнего дня сохранила только одна — Дунай. Эльба (Лабе) «бежала» в Чехию и Германию, По вернулась к итальянцам, а Висла досталась полякам. Вместе с водами этих рек, тихо вздыхает фонтан, утекла в историю и габсбургская слава.

Фонтан Austriabrunnen

Фонтан Austriabrunnen

Фонтан Austriabrunnen (фигура Австрии)

Фонтан Austriabrunnen (фигура Австрии)

Austriabrunnen красуется на венской площади, напоминая о былом величии страны, столетие назад включавшей в свои границы земли, на которых теперь целиком или частично разместились тринадцать независимых государств. Современникам империи Габсбургов эти границы, должно быть, казались естественным целым, даже на географических картах логично очерченным скобками горных хребтов и мягким полукружьем морского побережья. Страна была просторна и гармонична в своей рельефной и этнической пестроте: Альпы — на немецко-итальянском западе, Судеты — на чешско-немецком севере, Карпаты — на венгерско-румынско-украинском востоке, Динарский хребет — на южнославянском юге. Тысячекилометровый берег Адриатики с крупнейшим на всем Средиземноморье портом Триест; бесконечное русло Дуная, пронзившее Европу, как многократно изогнутая спица; плодородные равнины Венгрии и Воеводины, густые леса Галиции, Трансильвании, Тироля — все это объединяли под своим скипетром Габсбурги, древняя династия герцогов, императоров и королей. Их империя незыблемо возвышалась посередине Европы.

Посередине всего.

Десятилетие за десятилетием, век за веком эта монархия прирастала новыми народами и новыми территориями, строилась неторопливо, как храм Божий, камень на камень. Габсбурги терпеливо и кропотливо, хитростью и упорством, талантом и умом, изредка жестокостью, куда чаще путем компромиссов, за шестьсот лет владычества оборудовали многонациональное государство. Его, пожалуй, можно в определенном смысле назвать предтечей Европейского Союза хотя бы потому, что лучшего прообраза наднационального единства в Европе история не дала. В начале ХХ века вторая по площади и третья по численности населения европейская держава Австро-Венгрия входила в число немногих стран, определявших главное содержание общественно-политических, социальных и культурных процессов в Старом Свете.

Это было сложносочиненное государство, устройство которого парадоксальным образом основывалось на его противоречиях. Империя, монархи в которой были не прочь править авторитарно, но по зрелом размышлении уступали либеральным веяниям. «Тюрьма народов» (по убеждению нескольких поколений националистов), в которой идея этнической толерантности почти всегда оказывалась сильнее шовинистических настроений. Довольно мощная — даже на закате — держава, которая с большей охотой расширяла свои пределы династическими браками и дипломатическими комбинациями, нежели захватами и войнами. Страна вековых, даже дряхлых традиций, неизменно открытая модерну в живописи, архитектуре, музыке…

Поищем параллели. Держава Габсбургов складывалась как континентальная империя, в отличие от Британии или Испании, но подобно России не имела серьезных заморских владений . Дюжина подвластных Габсбургам народов жила в компактной стране, и даже до наступления эпохи телеграфа депеша с самой далекой окраины поспевала в столицу империи всего за неделю. При этом (еще одно сходство с Россией) дунайская монархия кое в чем оставалась таинственной не только для западноевропейских соседей, но подчас, кажется, для себя самой. Габсбургскому канцлеру Клеменсу Меттерниху не зря приписывают фразу: «Азия начинается на Ландштрассе». Эта венская улица вела на восток, а восточнее Вены для рафинированных европейцев тогда словно не существовало цивилизации. В империи Габсбургов уживались разные реальности. Вена по праву считалась одной из блестящих столиц, соперничавших роскошью с Парижем и Лондоном, австрийский двор пользовался славой самого церемонного в Европе, но восточные окраины дунайской монархии — Трансильвания, Буковина, Галиция — пугали дикостью самих австрийцев, казались мистическими заповедниками, в которых могут обитать не только люди, но и вампиры.

Юлиуш Коссак «Собеский под Веной» (отображена победа над турками в 1683 г.)

Юлиуш Коссак «Собеский под Веной» (отображена победа над турками в 1683 г.)

Габсбурги справедливо числили за собой особую заслугу в коллективной борьбе против Османской империи, в многотрудном и кровопролитном сопротивлении креста полумесяцу. Их армии веками сдерживали наступательные порывы турок. Территориальная экспансия османов в Европе была остановлена именно под Веной: город дважды, в 1529 и в 1683 годах, выдерживал осады огромного исламского войска. Первая неудача, свидетельствуют летописи, всего лишь встревожила султана Сулеймана Великолепного, который с той поры оставил привычку возить с собой в походы гарем из полутора тысяч наложниц. Второе поражение турок оказалось более чувствительным: сражение под Веной, в котором на стороне Габсбургов соединились армии многих христианских стран, положило окончательный предел османскому проникновению в глубь континента. Но центральноевропейская империя после этого еще долго служила поясом безопасности и заградительным валом западного мира.

Германо-римский император Франц II в коронационном одеянии австрийского императора (как Франц I)

Германо-римский император Франц II в коронационном одеянии австрийского императора (как Франц I)

Государственное дело Габсбургов всегда делалось непросто, их страна двигалась от кризиса к кризису, раз за разом почти чудесным образом выходя из исторических испытаний и переделок. В XIX веке, опыт которого преимущественно исследуется в нашей книге, дунайская монархия пережила два главных этапа внутреннего переустройства. В самом начале того столетия на руинах Священной Римской империи германской нации . Франц II Габсбург объявил себя императором Австрии и начал создавать из своих владений, довольно разрозненных в политическом и правовом смысле, централизованное государство. В 1867 году политический компромисс, достигнутый Веной и Будапештом после долгого и бурного выяснения отношений, ознаменовал трансформацию габсбургских земель в двуединую монархию — Австро-Венгрию. Полвека ее существования и без малого семь десятилетий пребывания на престоле Франца Иосифа, «последнего монарха старой школы», принесли противоречивые, но во многом удачные попытки реформ и систематические поиски, говоря сегодняшним языком, успешной модели социально-политической модернизации. Итогового результата этих попыток и поисков Габсбургам и их подданным увидеть не удалось. Конец дунайской монархии, этому уникальному историческому эксперименту, положило роковое стечение внутриполитических и международных обстоятельств, обернувшееся в 1914 году мировой войной.

Но пока Австро-Венгрия жила — и это отчетливо видно на фоне политических, национальных, социальных проблем современной ей Европы, — эта страна представляла собой пример умеренного процветания, относительного спокойствия и скромного благополучия. Габсбурги смогли обустроить, пожалуй, самую уютную в истории империю: с налаженным административным порядком и эффективной бюрократией; со сглаженными социальными противоречиями; с внятно сформулированной идеологией, основанной не на этнических или классовых принципах и не на милитаристском раже, а на государственной традиции и гражданской лояльности. Габсбурги не были пузатыми эксплуататорами-кровопийцами из марксистских брошюр. Корона означала для них не возможность упиваться властью или обогащаться (хотя власть они любили и богатств скопили вдоволь), но в первую очередь долг, миссию, ответственность.

Наследник престола эрцгерцог Рудольф (1886)

Наследник престола эрцгерцог Рудольф (1886)

То обстоятельство, что народы империи в конце концов отказали монархии в доверии, а дело Габсбургов было исторически проиграно, — в большей степени не вина, а беда династии. Ей не хватило потенциала перемен и энергии трансформации, недостало умения противостоять жестоким ударам извне. Случались и роковые стечения неблагоприятных обстоятельств, вроде гибели двух многообещающих наследников трона — кронпринца Рудольфа в 1889-м и эрцгерцога Франца Фердинанда в 1914 году. Ведь, как справедливо заметил американский историк Пол Джонсон, «хотя исследователю и неприятно признавать это, но удача — весьма важный фактор».

Есть, однако, логика в том, что в Европе индустриальной эпохи именно Габсбурги стали последними наследниками модели космополитической монархии, подданных которой больше, чем национальность, религия или локальный патриотизм, объединяла верность короне. До последних лет империи большинство жителей Австро-Венгрии сохраняли почтение к трону, хоть и пассивное. Для миллионов подданных императора-короля распад его страны обернулся личной трагедией. Центробежные тенденции — при том что национализм представлял собой естественную угрозу общему государству — до поры до времени уравновешивались в Австро-Венгрии центростремительными процессами.

Нам, родившимся и выросшим в ХХ веке, естественным кажется существование национальных государств, принцип ein Land — ein Volk (одна земля — один народ (нем.)), хотя в действительности это правило соблюдается далеко не всегда: достаточно взглянуть на Испанию, Швейцарию, Бельгию или Россию. История монархии Габсбургов напоминает: нации, национализм, национальные государства — не данный раз и навсегда порядок вещей, а всего лишь исторические явления, имеющие начало и конец. Существуют и альтернативные модели государственно-политического устройства, позволяющие интегрировать большие пространства с выгодой для их обитателей — вне зависимости от языка, религии или обычаев. В последние полвека такую модель не без успеха пытается выстроить Европейский Союз — и неудивительно, что в его столицах все чаще вспоминают об опыте Габсбургов и их историческом деле.

Оглядываясь в ХХ столетие, первая большая война которого наряду еще с тремя империями (в их числе Российской) погубила Австро-Венгрию, заметим: для народов Центральной Европы столетие без Габсбургов оказалось не более, а скорее куда менее счастливым, чем столетия «под Габсбургами». Один историк сказал об этом так: «Падение многовековой монархии привело к воцарению убийственных форм национализма и бессмысленных революций, заменивших гибкие и гармонические политические сообщества искусственными объединениями народов». Один писатель оказался эмоциональнее историка (как, впрочем, и пристало его ремеслу): «Во времена этой империи еще не было безразлично, жив или умер человек. Все, что росло, требовало много времени для произрастания, и всему, что разрушалось, требовалось долгое время, чтобы быть забытым. Все существовавшее оставляло свой след, и люди жили воспоминаниями, как теперь живут умением быстро и навсегда забывать». Неспешность и умеренность, особенно если судить мерками сегодняшнего дня, значились среди главных добродетелей габсбургского государства. Неспешность (понимаемая как медлительность) и умеренность (трактуемая как неспособность первенствовать) оказались в числе основных причин, это государство уничтоживших.

Конечно, любой желающий найдет что противопоставить ностальгическим воспоминаниям о стране, которую никому и никогда не вернуть. Критики габсбургского опыта весьма многочисленны. Десяткам знаменитых умов дунайская монархия, обычно олицетворяемая ее предпоследним престарелым императором, казалась символом державной дряхлости, мировым недоразумением, карикатурой на современное государство. «Австрия была имперской организацией, а не страной», — убеждал читателей видный британский историк Алан Дж. П. Тэйлор. Ему в романе-эпопее «Человек без свойств» вторил австрийский писатель Роберт Музиль, скрестивший национальные цвета с гардеробными мотивами: «Две части страны, Венгрия и Австрия, подходили друг к другу, как красно-бело-зеленая куртка к черно-желтым штанам; куртка была сама по себе, а штаны были остатком уже не существующего черно-желтого костюма». Тэйлор и Музиль по-своему правы, как правы и Ярослав Гашек, и Томаш Масарик, и многие другие горячие недруги габсбургской монархии, судившие о ее судьбе, исходя из личного опыта, нередко ведомые собственными обидами или политическими убеждениями. Так прав каждый, кто осуждает старый мир на том простом основании, что его больше не существует.

Австро-Венгрия вовсе не идеальное государство, и эта книга совсем не панегирик былой империи. Мы старались не обходить острых углов и не замалчивать неприглядных вещей. Но, взяв на себя обязанность придерживаться исторических фактов, решили в то же время не отказываться от личных симпатий. И вот вывод нашего исследования: монархия Габсбургов, при всех ее недостатках, противоречиях устройства, при всем драматизме, сопровождавшем процесс ее трансформации, и при всем трагизме ее разлома и крушения, представляется успешным, а главное — познавательным и поучительным историческим феноменом. Вклад этой страны в мировую политическую и общественную культуру недооценен, а ее опыт — особенно на нашей родине, увы, не склонной к пристальному непредвзятому взгляду за свои границы, — недостаточно изучен.

Герб императора Франца Иосифа I (он же — герб Австрийской империи)

Герб императора Франца Иосифа I (он же — герб Австрийской империи)

Император и король Франц Иосиф I

Император и король Франц Иосиф I

Для всех без исключения центральноевропейцев дунайская монархия — не прошлое и даже не позапрошлое, а уже позапозапрошлое государство; ХХ столетие оказалось столь бурным, столь кровавым, столь богатым на события, что в большинстве популярных справочников и энциклопедий габсбургским временам отводится короткая главка в несколько страничек. При этом все «постгабсбургские» страны в той или иной мере стремятся жить и строить свое будущее согласно гербовому девизу старого императора Франца Иосифа — Viribus unitis, «Объединенными усилиями». Ведь развитие Европейского Союза едва ли не в первую очередь означает для Центральной Европы необходимость регионального сотрудничества, вернее, его возобновления на добровольных началах — фактически впервые со времен государства Габсбургов. В процессе перемен становится понятным, что Центральная Европа имеет ценность сама по себе, а не только как «прокладка» между Россией и Западом, какой она стала после падения Габсбургов. У жителей этого региона до сих пор гораздо больше общего друг с другом, чем с западными или восточными соседями. Поэтому лучший путь для Центральной Европы, похоже, состоит в том, чтобы, меняясь, оставаться собой, сохранив неброские уют и тепло, о которых некогда так пеклась австрийская династия.

Дети другой погибшей империи, по-своему величественной, но куда менее либеральной и человечной, чем дунайская монархия, мы по многу лет прожили на бывших австро-венгерских территориях, объездив десятки уголков этой некогда обширной страны. Из вагона поезда и из салона автомобиля, с моста над Дунаем и с башни Пражского Града, с альпийского перевала и с Адриатического побережья, из-за стола в венской библиотеке и из зала будапештского музея, из трансильванского местечка и галицийского городка — с разных «наблюдательных точек» летопись империи Габсбургов предстает не только, да и не столько историей монархической династии или подчиненных ей народов. Все гораздо полнее, красочнее и интереснее: это летопись частной жизни десятков миллионов людей, это поразительные хитросплетения их судеб, их великие подвиги и низкие злодеяния, это осуществление их блестящей мечты и крушение их последней надежды.

Глянцевые портреты полудюжины знаменитостей, имена которых в массовом сознании так или иначе связаны с австро-венгерской историей, вроде Иоганна Штрауса, Зигмунда Фрейда, Густава Климта или Стефана Цвейга, дополнились в наших записных книжках галереей не менее значимых, но менее известных персонажей и образов. Ведь подданные австрийского императора и венгерского короля совершали кругосветные путешествия, штурмовали полярные широты и горные вершины, учили Европу танцевать вальс и любить оперетту, они открывали новые земли и звезды, писали поэмы и теологические трактаты и даже устанавливали олимпийские рекорды. Это жители империи Габсбургов изобрели торпеду и керосиновую лампу, оборудовали первую в мире телефонную станцию, построили первую в мире высокогорную железную дорогу и провели одну из первых в Европе линий электрического трамвая. Они не просто были частью Европы — Европа была невозможной без них и их государства.

При всем многообразии центральноевропейских земель они и теперь объединены наследием общего прошлого. Речь не только о том, что кварталы Братиславы, Нови-Сада, Триеста, Черновцов напоминают о венской архитектуре; не только о том, что в любом почтенном ресторане Брно, Любляны, Граца, Львова вам приготовят блинчики примерно по одной и той же узнаваемой рецептуре; не только об общей традиции танцевальных балов, о сходстве кофейной культуры или о забавном проявлении новой ностальгии — портрете старого императора над барной стойкой. Эта связь огромной и динамично развивающейся европейской территории с навсегда минувшим и эфемернее, и мучительнее, и основательнее, и эмоциональнее, чем можно подумать, пролистав исторический роман или учебник истории.

Наша книга — ни то ни другое. Это очерки о центральноевропейской Атлантиде, о которой русскоязычный читатель знает куда меньше, чем она того заслуживает. Это своего рода биография большой, пестрой и интересной страны, но ни в коем случае не некролог. Может быть, верно говорят, что великие империи не умирают — они лишь засыпают на время.

http://f-f.livejournal.com/488424.html?mode=reply

Цитата Вторая: Будни и праздники империи

Всемирно известная шведская актриса госпожа Фогельзанг призналась, что ей никогда так хорошо не спалось, как в эту первую ночь по прибытии в Каканию, и что ее обрадовал полицейский, который спас ее от энтузиазма толпы, но затем попросил позволения благодарно пожать ей руку обеими своими руками.
Роберт Музиль. Человек без свойств

K. u. k., kaiserlich und königlich, «императорский и королевский» — эта аббревиатура сопровождала жителей Австро-Венгрии от рождения до смерти. K. u. k. (на западе монархии — императорским, на востоке — королевским) было все: больницы и школы, железные дороги и корабли, армия и чиновники… (Авторы ошибаются — «двуединым» в Австрийской империи и Венгерском королевстве было не так много учреждений (военное министерство с общей армией, министерство иностранных дел и министерство финансов). Большинство из них были «национальными»: австрийские — «императорско-королевскими» (kaiserlich-königlich — k.k.), венгерские — «королевскими венгерскими» (kaiserliche ungarische — k.u.) — примечание Дмитрия Адаменко). Как шутили остряки, над Австро-Венгрией вставало «императорское и королевское солнце». Роберт Музиль позднее дал монархии, к тому времени уже погибшей, не слишком благозвучное для русского уха название, происходящее от аббревиатуры k. u. k.Kakanien. Сколько же, собственно, было жителей в этой стране, по территории уступавшей в Европе одной лишь Российской империи? К концу XIX века население Австро-Венгрии составило без малого 47 миллионов человек, а в 1910 году, когда проводилась последняя в истории монархии перепись населения (переписи населения проводились каждые 10 лет — прим. Д. А.), — 51 миллион 390 тысяч человек.

Венгрия (Транслейтания, «находящаяся за Лейтой», пограничной рекой между Австрией и Венгрией — прим. Д. А.) была заметно крупнее Цислейтании (т. е. Австрии — прим. Д. А.), но по численности населения западная часть империи, наоборот, превосходила восточную: по данным той же переписи 1910 года, 28 и 21 миллион человек соответственно. Еще два миллиона приходились на Боснию и Герцеговину, не «приписанную» ни к западу, ни к востоку габсбургского государства. Концепция «империи 60 миллионов», которую в последние годы монархии разрабатывали лояльные престолу интеллектуалы, так и осталась нереализованной. Сейчас население Австрии составляет 8,3 миллиона человек, Венгрии — на два миллиона больше, примерно столько же проживает в Чехии, около 5,4 миллиона — в Словакии, 4,5 — в Хорватии, чуть более 2 миллионов — в Словении… Таковы, как писал по другому поводу русский юморист Аркадий Аверченко (умерший и похороненный, кстати, в Праге), «осколки разбитого вдребезги».

С понедельника по субботу

Полвека, отведенные историей дуалистическому государству, оказались для обитателей Kakanien периодом бурных перемен в большинстве областей их повседневной жизни. Империя Габсбургов, слишком долго для крупной европейской державы несшая на себе отпечаток патриархальности, а на восточных окраинах, вроде Галиции, Трансильвании или Закарпатья, и откровенной отсталости, в 1860-е годы окончательно вступила на путь капиталистического развития. Толчок этим переменам был дан еще в революционном 1848 году, когда австрийский парламент одобрил законы, отменявшие последние феодальные повинности, закреплявшие основы гражданского равенства и изменявшие систему местного самоуправления. Но только в конце 1860-х наступили те «семь тучных лет», когда экономическое и социальное развитие монархии, казалось, полностью подтвердило справедливость теории экономиста Адама Смита о «невидимой руке рынка», обустраивающей жизнь ко всеобщему удовольствию и процветанию. 1867–1873 годы стали для Австро-Венгрии своего рода наградой за потрясения, которые стране пришлось пережить в предыдущее десятилетие. Страну охватила грюндерская лихорадка (от немецкого gründen — «основать»): только в 1869 году возникло 141 акционерное общество с общим капиталом 517 миллионов флоринов , а три года спустя 376 новых компаний располагали не менее чем двухмиллиардным капиталом.

Особенно бурный рост переживала транспортная система империи, в первую очередь железные дороги, хотя по темпам их строительства Австро-Венгрия отставала от большинства стран Западной Европы и России. Подданные империи впервые увидели на своей земле паровоз в 1837 году. Южная железная дорога связала столицу страны с Адриатическим побережьем и вскоре превратила Триест в главный портовый город юго-востока Европы. Сорокакилометровый участок Грогниц–Земмеринг–Мюрццушлаг (1848–1854) с 14 тоннелями и 16 виадуками стал первой в Европе горной железной дорогой, построенной по самым строгим требованиям времени. К концу 1850-х железнодорожное полотно соединило Вену с Будой и Пештом. Проложили ветку на запад от столицы (Вена–Линц–Зальцбург), протянули две линии в Богемию. Из Вены в Краков вела Северная железная дорога.

Император Фердинанд I в церемониальном облачении кавалера Ордена Золотого Руна

Император Фердинанд I в церемониальном облачении кавалера Ордена Золотого Руна

Стратегия по отношению к железнодорожным магистралям менялась. Поначалу, до середины 1850-х годов, государство стремилось взять железные дороги под контроль, но затем, столкнувшись с финансовыми трудностями, временно отдало этот вид транспорта на откуп частным предпринимателям, в том числе Ротшильдам, построившим Северную железную дорогу имени императора Фердинанда (предшественника Франца Иосифа). С середины 1870-х, когда сеть железнодорожных магистралей стала достаточно густой, а их стратегическое значение — очевидным, начался обратный процесс: государство выкупало у частных владельцев контрольные пакеты акций железнодорожных компаний и в начале ХХ века уже полностью контролировало этот вид транспорта.

Монархии Габсбургов так и не удалось стать передовой промышленной державой, но облик ее экономики за последние полвека существования страны изменился разительно. Добыча угля выросла с 800 тысяч тонн в 1848 году до почти 34 миллионов тонн в 1904-м. Особенно бурно прогрессировали альпийские районы и Нижняя Австрия (в совокупности это территория нынешней Австрийской республики), а также чешские земли. В Вене, Винер-Нойштадте, Штайре были сконцентрированы как новейшие промышленные предприятия, вроде производства локомотивов и мотоциклов, так и традиционные для Австрии отрасли — изготовление фарфора, шелка, музыкальных инструментов, предметов роскоши. Штирия и Каринтия стали регионами металлургии, в 1880-е годы большинство здешних предприятий отрасли объединилось в рамках Альпийской горнопромышленной компании. Пригороды Вены, находившиеся на полпути между угольным бассейном Острау (сейчас Острава) в Моравии и месторождениями железной руды в Штирии, превратились в центры машиностроения. В Вене строительный бум привел к бурному росту производства стройматериалов.

Другим промышленно развитым регионом стали чешские земли, в первую очередь Богемия. В 1880 году на чешские провинции приходилось три пятых промышленной продукции Цислейтании. В таких отраслях, как текстильное или стекольное производство, эта доля приближалась к 80 %, а в машиностроении и пищевой промышленности составляла более половины. На севере Моравии во второй половине XIX века почти с нуля развилась добыча каменного и бурого угля. Позднее в Праге, Райхенберге (ныне Либерец), Пльзене и других городах Богемии и Моравии появились предприятия новейших на тот момент отраслей промышленности — электротехнической и химической.

Подданные империи: Игнац Печек, угольщик

Родился в 1857 году в городке Колин неподалеку от Праги в семье не слишком удачливого ростовщика-еврея Моисея Печека. Кроме шести классов пражской гимназии, образования не получил. С 17 лет Игнац Печек работал коммивояжером. В деловой поездке познакомился с владельцем фирмы по торговле углем Якобом Вайманом и поступил к нему на работу. В 1880 году основал в городе Ауссиг (ныне Усти-над-Лабем на севере Чехии) фирму, составившую успешную конкуренцию предприятию Ваймана. Печек завел новые формы работы с угледобывающими компаниями, умело реагировал на конъюнктуру рынка, вводил передовые технологии (первым в Австро-Венгрии наладил производство угольных брикетов). Прославился щедростью: финансировал в Ауссиге строительство лечебницы для больных туберкулезом, детского дома, школ, жертвовал местной синагоге. После падения монархии вместе с братьями Юлиусом и Исидором создал синдикат, контролировавший половину европейского рынка бурого угля. Похороны Игнаца Печека в 1934 году стали для провинциального Ауссига крупным событием. После прихода к власти Гитлера семья Печеков, располагавшая собственностью в Германии, лишилась большей части состояния. Печеки, успевшие в конце 1930-х эмигрировать в США, не вернулись в Европу. В Праге династии угольщиков принадлежало несколько красивейших вилл, в которых сейчас размещаются посольства США, России и Китая.

Венгерское королевство по уровню индустриального развития отставало от Цислейтании, но и его не обошла стороной промышленная революция. По протяженности железных дорог на душу населения Венгрию в начале ХХ века в Европе опережала только Франция. В 1847 году в королевстве появился телеграф, через два десятилетия протяженность венгерской телеграфной сети составляла 14 тысяч километров. В 1881 году в Будапеште открылась первая телефонная станция. Принцип работы телефонных станций обосновал инженер Тивадар Пушкаш. На счету венгров в ту эпоху оказалось еще несколько важных технических изобретений. В 1914 году по дорогам Венгрии колесило свыше тысячи автомобилей — в то время солидное число для любой европейской страны. При движении в городе водители обязаны были обращать внимание на то, что автомобили тянули за собой шлейфы пыли, поэтому скорость ограничивалась пятнадцатью километрами в час (скорость движения всадника рысью), а на опасных участках — шестью километрами в час (скорость движения всадника шагом). За городской чертой разрешенная скорость составляла 45 километров в час. Но в целом Венгерское королевство оставалось по преимуществу аграрной страной: в 1910 году 63% его трудоспособного населения было занято в сельском и лесном хозяйстве. В Цислейтании этот показатель составлял 53%. Для сравнения: в Германии доля занятых в аграрном секторе едва превышала треть населения.

Герой войны и жертва кризиса барон Людвиг фон Габленц

Герой войны и жертва кризиса барон Людвиг фон Габленц

Развитие австро-венгерской экономики не было непрерывным быстрым подъемом из патриархального болота к блеску капиталистического модерна. В 1873 году империю постиг финансово-экономический кризис, отзвуки которого ощущались еще по меньшей мере полтора десятилетия. Буря ударила как раз тогда, когда дунайская монархия демонстрировала свои экономические достижения на Всемирной выставке, открывшейся в Вене 1 мая 1873 года. Однако всего через девять дней на венской бирже произошел крах, не только похоронивший надежды на прибыль от выставки, но и положивший конец начавшемуся было экономическому процветанию. Наступили «семь худых лет» Австро-Венгрии. Биржа, разогретая спекуляциями, в которых участвовали тысячи людей, лопнула. В стране закрылись более 60 банков, разорились десятки фирм, в одной только Вене «черный четверг» стал причиной более чем тысячи самоубийств. Среди покончивших с собой оказался, в частности, герой войн с Пьемонтом, Данией и Пруссией генерал Людвиг фон Габленц. Государственную казну спасли от банкротства Ротшильды, предоставившие монархии крупный заем. Франц Иосиф отблагодарил: Альбрехту Ротшильду пожаловали титул барона.

Впрочем, биржевая катастрофа имела не только отрицательные последствия. Она способствовала перетеканию капиталов из финансовой в производственную сферу. И если до конца 1870-х годов экономическая ситуация в дунайской монархии оставалась сложной, то затем положение улучшилось, а в 1890-е начался резкий подъем, который — с небольшими колебаниями, свойственными рыночной экономике, — продолжался вплоть до Первой мировой войны. Столь долгого поступательного экономического роста Центральная Европа не знала ни до, ни после этого периода. Возможно, именно поэтому Франц Иосиф и вошел в историю земель и территорий, которыми правил, как символ «старых добрых времен» — ведь значительная часть его царствования представляла собой, по выражению французского историка Жана Беранже, ту «эпоху благополучия, мира и культурного расцвета, которую так часто идеализируют, сравнивая ее с катастрофами, ожидавшими придунайскую Европу в двадцатом столетии».

Подданные империи: Тивадар Пушкаш, телефонист

Пионер телефонной связи Тивидар Пушкаш

Пионер телефонной связи Тивидар Пушкаш

Выходец из семьи небогатых трансильванских дворян, Пушкаш поначалу изучал право, но затем отдал предпочтение техническим дисциплинам. Получив диплом инженера, он работал в Англии в компании по строительству железных дорог. В 1873 году вернулся в Венгрию и открыл первое в Центральной Европе туристическое агентство. Беспокойная натура Пушкаша привела его в США, где вместе со знаменитым изобретателем Томасом Эдисоном он занялся усовершенствованием систем связи. Именно Пушкаш обосновал принцип телефонной станции, позволивший найти массовое употребление этому новому для той поры виду связи. Первое испытание прошло в Бостоне в 1877 году. Услышав голос на другом конце провода, Пушкаш в восторге прокричал на родном языке: Hallom! (венг.: «Слышу!») Это слово в слегка искаженной форме (hallo, halo, алло и проч.) вошло во все языки и оказалось навеки связано с телефоном. В 1879 году Пушкаш открыл первую телефонную станцию в Париже, двумя годами позже — в Будапеште. Десятилетие спустя он основал службу Telefón Hírmondó (буквально — «Рассказчик новостей по телефону»). Позвонив на соответствующий номер, абоненты могли ознакомиться с выпуском новостей, прогнозом погоды, биржевой сводкой и другой полезной информацией. В марте 1893 года Telefón Hírmondó передал слушателям печальную новость о смерти своего основателя от сердечного приступа в возрасте всего лишь 48 лет.

Кризис 1870-х годов привел, помимо прочего, к изменению многих принципов функционирования экономики Австро-Венгрии. В последние два десятилетия XIX века возникло несколько крупных концернов, нарастала монополизация капитала. Примером классического «капитана индустрии» считается Карл Витгенштейн, сколотивший огромное состояние в металлургической отрасли. Несмотря на немалые собственные достижения и разнообразные дарования, этот человек известен потомкам прежде всего как отец Людвига Витгенштейна, одного из величайших философов ХХ века. В 1870-е годы Витгенштейн-старший сумел перекупить у конкурентов лицензию на право использования в Цислейтании новейшего технологического процесса, позволявшего очищать сталь от фосфора, что значительно улучшало ее качество. Это принесло огромные барыши. Затем предприниматель приобрел крупнейшую в Австрии Альпийскую горнопромышленную компанию, модернизировал ее и сделал куда более прибыльной. Витгенштейн вовлек в свой бизнес крупнейший банк дунайской монархии — Creditаnstalt, которому продал пакет акций Альпийской компании, а сам, в свою очередь, вошел в банковский совет директоров. В конце карьеры Витгенштейн оказался втянутым в острый конфликт, связанный с попытками властей ввести антимонопольное законодательство и снизить протекционистские тарифы на металлургическую продукцию. Хотя самому Витгенштейну пришлось уйти в тень, доминирующее положение созданных им компаний в австрийской тяжелой промышленности сохранилось до сегодняшнего дня.

Предприятия Витгенштейна, как и другие гиганты австро-венгерского капитализма, дали немало примеров острого конфликта между трудом и капиталом, вовсе не выдуманного марксистами. Капиталистическое производство той эпохи действительно напоминало соковыжималку, в которой здоровье, а порой и жизнь рабочих приносились в жертву прибыли. Вот как в 1888 году описывала общежитие рабочих крупной кирпичной фабрики венская социал-демократическая газета: «Деревянные лавки, покрытые старой соломой, на которых тесно рядами лежат люди… В одном из таких помещений, где спят 50 человек, в углу примостилась супружеская пара. Две недели назад женщина заболела — и лежит здесь, среди полуголых, грязных мужчин, дыша смрадным воздухом». Подобных заведений в австрийской столице были десятки, да и в других промышленных центрах империи ситуация складывалась не лучше. «Пролетарские семьи жили в казармах, почти лишенных элементарных удобств: на десятки семей приходился один туалет, воду носили из общей колонки. Одежда и питание были нищенскими, мясо потреблялось крайне редко, основной рацион составляли картофель, капуста, хлеб и пиво. В этом мире ни религия, ни культура не играли сколько-нибудь значительной роли, и борьба за физическое выживание часто заслоняла собой все остальное», — пишет австрийский историк Карл Воцелка.

Реакцией на невыносимые условия существования становились забастовки, появление сначала профсоюзов, обществ взаимопомощи, а затем и политических организаций рабочих, преимущественно социалистической направленности. Не будучи заинтересованным в социальных конфликтах, императорское и королевское правительство пыталось выступать в роли посредника между работодателями и работниками, защищая права трудящихся, но не в ущерб экономическому развитию и правам собственности. Рабочий день в 1885 году ограничили 11 часами (в 1901 году сократили до девяти часов), запретили детский труд, ввели обязательный выходной по воскресеньям. Возникли зачатки пенсионной системы, в 1887 году рейхсрат одобрил закон о страховании и компенсациях, связанных с производственными травмами. За ним последовал закон о медицинском страховании. Так была организована система социальной защиты, равной которой на тот момент не было ни в одной европейской стране, кроме Германии. Первое в мире министерство социальной помощи появилось в Австро-Венгрии, оно было создано в 1917 году по указу императора Карла I.

Подданные империи: Фердинанд Порше, пламенный мотор

Фердинанд Порше

Фердинанд Порше

Мальчик из местечка Мафферсдорф (ныне Вратиславице-над-Нисоу) на севере Богемии, Фердинанд Порше рано увлекся механикой. Инженерно-технического образования он не получил, хоть и слушал какое-то время лекции в техническом училище Райхенберга. В возрасте восемнадцати лет перебрался в Вену, где работал в электротехнической компании. Там Порше впервые проявил себя как изобретатель: разработал модель велосипедного электромотора, монтируемого на колесе. В 1898 году фирма Lohner & Co представила «самодвижущийся экипаж», для которой двадцатитрехлетний Порше сконструировал электромотор. Его усовершенствованная модель стала в 1901 году первым в истории гибридным автомобилем (комбинация двигателя внутреннего сгорания с электрическим приводом). Эти машины развивали скорость до 56 километров в час. С 1906 года Порше работал в компании Austro-Daimler главным инженером, позднее — исполнительным директором. Порше участвовал в разработках военной техники, за что получил австро-венгерские и немецкие награды. Главным увлечением гениального инженера оставалось конструирование гоночных автомобилей. В 1920-е годы Порше работал в различных компаниях в Германии и Австрии, в том числе в фирме Daimler-Benz. С начала 1930-х жил в Штутгарте, где основал собственную фирму, ныне известную просто как Porsche. Самым знаменитым детищем «позднего» Порше стал произведенный по заказу нацистского правительства «народный автомобиль», Volkswagen, вошедший в историю как «Жук». В годы Второй мировой войны Порше, будучи аполитичным профессионалом, любившим решение сложных задач, участвовал в оборонных проектах, в том числе в разработке танка «Тигр». В 1945 году он был арестован французскими оккупационными властями, но затем освобожден без суда. Порше умер от инсульта в 1951 году. Его сын Фердинанд Антон восстановил и продолжил семейное дело.

Расслоение общества привело к появлению новых политических сил, в первую очередь социал-демократов и христианских социалистов, деятельность которых угрожала стабильности монархии. Благодаря прогрессивной для того времени государственной политике социальные контрасты в Австро-Венгрии хотя и оставались выразительными, но были все же меньшими, чем в Великобритании, России или Италии. Тем не менее разрыв в доходах впечатлял. Рабочий средней квалификации получал в 1880-е годы 400–500 флоринов в год. Учитель средней школы зарабатывал до 1000 флоринов. В то же время чиновники императорского и королевского министерства иностранных дел, даже не самого высокого ранга, могли рассчитывать как минимум на четырехтысячное годовое жалование. Налоговая система способствовала процветанию зажиточных слоев населения: подоходный налог был низким, максимальная ставка взималась только с лиц, которые располагали колоссальными годовыми доходами — 210 тысяч флоринов и более.

В 1866 году, после разгрома при Садовой, австрийские и венгерские земледельцы собрали рекордный урожай; в этот и последующие годы объемы экспорта сельскохозяйственной продукции росли небывалыми темпами. Венгрия превратилась в главную житницу Европы и оставалась таковой до притока на европейский рынок дешевого американского зерна. Но аграрный сектор, составлявший основу венгерской экономики, не избавился от наследия минувшей эпохи, мешавшего модернизации. Во второй половине XIX века две с небольшим тысячи магнатских семей владели четвертью земельных угодий Венгерского королевства, примерно 200 семей располагали поместьями площадью 15 тысяч акров и более. Один лишь князь Мориц Эстерхази имел 700 с лишним тысяч акров земли.

В целом по империи не более чем пяти тысячам землевладельцев — императору и членам его семьи, церкви, помещикам и крупным компаниям — принадлежало почти 90% сельскохозяйственных угодий, в то время как на два миллиона крестьянских хозяйств приходилось в девять раз меньше. Неудивительно, что из аграрных провинций Австро-Венгрии — Галиции, Трансильвании, Баната, Закарпатья, Верхней Венгрии (Словакии) — шел мощный поток эмигрантов. В поисках лучшей доли монархию за последние сорок лет ее существования покинули почти три миллиона человек. Уезжали в основном за моря — в США и Канаду, в Аргентину и Австралию. Сильна была и внутренняя миграция, из отсталых областей в развитые. В бедных кварталах Будапешта в 1910 году жила четверть рабочего класса Венгрии, притом что население венгерской столицы составляло лишь пять процентов населения королевства. Бегство из деревни приводило в города вчерашних крестьян, влачивших жалкое существование в качестве наемных рабочих. Во многих отношениях их положение оказывалось даже хуже, чем у оставшихся на селе родственников, поскольку они ощущали себя утратившими корни и потерявшими связь с культурой малой родины. Промышленная революция медленно меняла стиль жизни — со строгим разделением праздников и будней, труда и отдыха. Досуг этих людей не отличался разнообразием и состоял обычно только из посещений трактиров по воскресеньям.

По сравнению с передовыми державами Австро-Венгрии не хватало собственных капиталов, ее экономика в значительной степени зависела от иностранных инвестиций. К 1914 году большая их часть была немецкой (шесть миллиардов крон), на втором месте шла Франция (три миллиарда). Зависимость от германского капитала отводила дунайской монархии роль младшего партнера в лоббировавшемся правящими кругами Германии проекте Mitteleuropa, единого экономического пространства Центральной Европы. В 1913 году по уровню промышленного производства Австро-Венгрия занимала в Европе четвертое место после Великобритании, Германии и Франции, опережая Россию и Италию. Однако эта почетная строка в таблице означала лишь шестипроцентную долю в общеевропейском промышленном производстве. Недостаточное развитие промышленности и сильные региональные различия аукнулись монархии в ее последние годы, когда затяжная война легла на экономику страны непосильным бременем.
С каким интеллектуальным багажом строила капитализм эта работящая империя, умудрявшаяся сочетать консерватизм старого монарха, либерализм дарованных им политических институтов и прогрессизм экономического развития? Жители Kakanien были в большинстве своем если не образованными, то по крайней мере грамотными. Система образования, основы которой заложила еще Мария Терезия, развивалась быстро и успешно: к концу 1880-х годов школу в Венгерском королевстве посещали восемь детей из десяти. Однако в целом неграмотные составляли около трети подданных Франца Иосифа I.

В системе образования находили отражение и национальные проблемы страны: ничем, кроме политики мадьяризации, нельзя объяснить тот факт, что на пороге ХХ века для четырех из пяти студентов в восточной части империи родным языком был венгерский, в то время как доля венгров в населении королевства не достигала и половины. В то же время, прежде всего в Цислейтании, власти стремились дать молодежи возможность учиться на родном языке. Эта тенденция затронула не только начальное и среднее, но и высшее образование. В чешских землях в последней четверти XIX века один за другим создавались чешскоязычные вузы (не все из них оказались долгожителями). Логическим продолжением стало разделение пражского Карло-Фердинандова университета на чешскую и немецкую части. Этот процесс, с одной стороны, сглаживал межнациональные противоречия, а с другой — разобщал народы империи, которые приучались жить в «параллельных мирах».

Подданные империи: Томаш Батя, башмачник

Томаш Батя

Томаш Батя

Имя чешского сапожника по фамилии Батя впервые упомянуто в 1667 году. Томаш, третий ребенок башмачника в восьмом поколении Антонина Бати, родился в 1876 году в моравском городе Злин. В 1894 году вместе с сестрой и старшим братом Томаш выкупил у отца семейное ремесло. Новые владельцы наладили производство пастушьей войлочной обуви. Начало процветанию фирмы положил выпуск так называемых батёвок – суконных ботинок на кожаной подошве с носком из качественной кожи. Батя активно внедрял новые способы управления производством и системы выплаты жалованья, премирования и штрафования работников, для чего заимствовал американский опыт. С 1908 года — единоличный владелец компании T. & A. Baťa. Для расширения производства организовал строительство жилья для рабочих, так называемых «домиков Бати» из красного кирпича, которые и сейчас делают узнаваемой архитектуру Злина. В годы Первой мировой войны T. & A. Baťa получила баснословные прибыли, выполняя государственный заказ на пошив солдатских ботинок. С 1914 по 1918 год число работников предприятия увеличилось в десять раз; дневная производительность к концу войны составила 6 тысяч пар. В 1920-е годы фирма перешла на конвейерное производство по образцу заводов Генри Форда, к началу 1930-х годов открыла филиалы и магазины более чем в 60 странах. В 1932 году Томаш Батя погиб в авиакатастрофе. Его дело продолжил сводный брат, сумевший после оккупации Чехословакии нацистами сохранить капитал, а затем, уже в эмиграции, сын, Томаш Батя II (1914–2008). В конце 1940-х годов фабрики Бати в Чехословакии национализировали. Сейчас компания Bata Shoe Organization владеет 40 предприятиями в 26 странах; ей принадлежит около пяти тысяч торговых точек в десятках стран — в том числе, конечно, и в Чехии.

В гражданское законодательство, определявшее правовые рамки семейных отношений австро-венгерских подданных, в 1868 году тоже внесли изменения в либеральном духе. Отныне жители дунайской монархии могли заключать браки вне зависимости от религиозной и национальной принадлежности. Были разрешены и разводы, хотя их процедура осталась сложной. Зато строго воспрещались родственные браки, даже в третьем и четвертом колене. Это выглядело насмешкой над подданными со стороны династии, для которой брачные союзы между близкими родственниками были обычным делом. Но законы законами, а свобода нравов в городах процветала. В Вене более четверти детей рождались вне брака, проститутки исчислялись тысячами (не считая дам полусвета вроде Мицци Каспар, многолетней приятельницы кронпринца Рудольфа). При этом в деревнях царили патриархальные нравы, а для заключения брака лицам до 24 лет требовалось разрешение родителей.

Блаженный Папа Пий IX (1792–1878) правил дольше всех в истории папства

Блаженный Папа Пий IX (1792–1878) правил дольше всех в истории папства

В отличие от наиболее консервативных Габсбургов, например своего дяди эрцгерцога Альбрехта, Франц Иосиф относился ко всей этой либерализации без особой боязни. Снижение социальной роли церкви было политически выгодным для страны. Габсбурги оставались в большинстве своем католиками, но за редкими исключениями не были фанатичными папистами; интересы собственного государства для них были однозначно важнее устремлений Ватикана. Когда в 1868 году папа Пий IX высказал габсбургскому посланнику нелестное мнение о реформе австро-венгерской системы образования, из Вены не последовало ни извинений, ни обещаний исправиться. Габсбурги знали: молчание часто выразительнее слов.

Несмотря на противоречия и диспропорции, хозяйство и социальная сфера империи находились в относительном порядке и развивались достаточно быстро для того, чтобы обеспечивать все большей доле подданных вполне достойную жизнь. При Франце Иосифе сложились многие традиции и социальные стандарты, определявшие облик Центральной Европы на протяжении целых десятилетий после крушения Австро-Венгрии – вопреки потрясениям, которые ждали этот регион в ХХ веке.

http://f-f.livejournal.com/488493.html?mode=reply

Цитата Третья: По воскресеньям и прочим выходным

Австро-Венгрия не была бы империей, если бы распорядок ее будней и праздников не подчинялся календарю знаменательных для царствующей фамилии дат. По всей стране, от Триеста до Черновица (ныне Черновцы наУкраине), от Эгера до трансильванского Кронштадта (теперь Брашов в Румынии), торжественно отмечали дни рождения его императорского и королевского величества (Франц Иосиф появился на свет 18 августа) и августейшей супруги, Елизаветы (24 декабря), юбилеи престолонаследника (кто бы им ни был), годовщины вступления императора на престол (2 декабря) и бракосочетания монаршей четы (24 апреля).

Бад-Ишль сегодня

Бад-Ишль сегодня

Любовница императора Катарина Шратт

Любовница императора Катарина Шратт

Император неизменно встречал свои дни рождения в городке Бад-Ишль. Это курортное местечко в предгорьях Альп на слиянии рек Траун и Ишль Франц Иосиф любил с детства. Считалось, что известные издревле солевые источники Бад-Ишля исцеляли болезни дыхательных путей, ревматизм и женские хвори, но император, человек довольно крепкий даже в преклонном возрасте, приезжал сюда из пышной и многолюдной Вены не по медицинским причинам, а за спокойствием, тишиной и свежим воздухом. Быть может, монарха влекли в Бад-Ишль и сентиментальные воспоминания: именно здесь в 1853 году Франц Иосиф обручился с юной принцессой Елизаветой Баварской. В качестве свадебного подарка мать жениха, эрцгерцогиня София, преподнесла молодоженам элегантную виллу в стиле бидермайер. Двухэтажная Kaiservilla, которую Франц Иосиф называл «раем на земле», на десятилетия стала летней резиденцией императорской фамилии. В этом здании размещались личные покои Габсбургов; приемы для гостей устраивались в иных местах. В последние десятилетия жизни неподалеку от императорской виллы Франц Иосиф арендовал для своей подруги Катарины Шратт скромный, но достойный особняк Villa Felicitas. В рабочем кабинете в восточном крыле императорской резиденции 28 июля 1914 года без малого восьмидесятичетырехлетний Франц Иосиф подписал манифест «К моим народам», извещавший о начале последней габсбургской войны. Наутро монарх покинул Бад-Ишль, чтобы больше сюда не вернуться.

Лишь пару раз император праздновал свои дни рождения не в Бад-Ишле. В детские годы Франца Иосифа центром торжеств становилось выходящее фасадом на главный городской променад здание, в котором ныне расположен городской музей; мальчика выпускала на балкон его молодая мама, и маленький принц махал ручкой своим будущим подданным. В приходской церкви Святого Николая каждое 18 августа в присутствии именинника служили утреннюю Kaisermesse. С 1850-х годов для избранной публики открыли доступ в прилегающий к императорской вилле чудесный английский парк, аллеи которого спускались со склона холма Яйнцен к неспешной речке Ишль. В парке и проходили главные торжества. В середине августа Бад-Ишль на несколько дней становился светской столицей габсбургской монархии: здесь давали концерты лучшие музыканты; на здешних балах играли лучшие оркестры; придворные дамы готовили к здешним званым вечерам свои самые смелые туалеты.

Помолвка Франца Иосифа и Елизаветы (1853)

Помолвка Франца Иосифа и Елизаветы (1853)

Как подметил один современник эпохи, славя императора, его подданные по всей стране съедали и выпивали не меньше, чем когда славили Иисуса Христа. В дни рождения Франца Иосифа и его ближайших родственников в Австро-Венгрии гуляла и знать, и чернь: для дворян устраивали концерты и балы, для простонародья — игры и забавы, сопровождавшиеся фейерверками, а также выходом кого-то из придворной свиты к подданным для демонстрации милосердия и щедрости. Обязательными по любому поводу в Австро-Венгрии считались смотры войск и военные парады. К праздничным датам приурочивали либо закладку больших строительных объектов, либо их открытие (церковь Обета в Вене освящали в 1879 году по случаю серебряной свадьбы Франца Иосифа и Елизаветы, а колесо обозрения в парке Пратер в 1898-м запустили к пятидесятилетию царствования императора).

Простому народу и зрелища полагались простые, вроде уличного театра марионеток с многонациональным составом исполнителей (итальянский Пульчинелла, немецкий Гансвурст, австро-богемский Касперле, он же Кашпарек), цирка обезьян-гимнастов или чудесного сеанса у гипнотизера, наследника славы знаменитого доктора Франца Месмера. Особой популярностью неизменно пользовался зоологический сад в Шёнбруннском парке, основанный в 1762 году (Габсбурги приобрели зверинец у некоего итальянца Альби) и почти сразу же, первым в Европе, открытый для публичного посещения. Еще в 1828 году в вольере поселили жирафа, подаренного императору египетским правителем. Народ валил глазеть на диковинное африканское животное валом, и в течение нескольких лет в столице дунайской монархии многое было à la giraffe — прически, накидки, шарфы, трости. Естественно, такие изысканные развлечения существовали только в Вене. Чем глубже в провинцию — тем явственнее бледнела праздничная жизнь, тем серее становились будни.

Коронация Франца Иосифа и Елизаветы в Буде на венгерский престол (1867)

Коронация Франца Иосифа и Елизаветы в Буде на венгерский престол (1867)

В Венгрии на «местном» уровне праздновали годовщину коронации Франца Иосифа и его супруги в Буде, поскольку этому событию придавали особое значение. А вот в чешских землях (Франц Иосиф здесь, напомним, не короновался) подобной знаменательной даты не существовало. Важными мероприятиями считались деловые поездки императора по стране. Франц Иосиф имел склонность к кабинетной работе, но, будучи добросовестным хозяином, не сидел в столице. Его вояжи сопровождались организованными проявлениями лояльности к трону и превращалась в испытание для чиновников и местных бюджетов.

Кому-то «не везло» на императорские посещения, формально превращавшие будни в праздники, другим такая удача выпадала неоднократно. В Будапеште, например, в последние десятилетия своего царствования Франц Иосиф появлялся практически ежегодно. Прагу за долгое время пребывания на престоле император посетил около двадцати раз. Особым расположением монарха и двора по понятным причинам пользовалось теплое Приморье. Франц Иосиф совершал поездки и на «южный полюс» Австро-Венгрии, в далматинские Спалато и Зару (ныне Сплит и Задар в Хорватии), и на крайний север, в богемский Райхенберг (Либерец), в польский Краков, в галицийский Лемберг-Львов. В Загребе гостям города и сейчас напоминают, что и Национальный театр на нынешней площади маршала Тито, и здание центрального вокзала на нынешней площади короля Томислава торжественно открывал сам Франц Иосиф. «Медвежьи углы» империи — Буковина, Трансильвания, Восточная Галиция, Босния и Герцеговина — о таком частом проявлении высочайшего внимания, как близкие к центру империи Венгрия, Богемия или Хорватия, и не мечтали. Есть основания полагать, что восточные окраины империи представители правящего дома посещали без особого удовольствия. Последний император Карл, служивший некоторое время в качестве офицера в полку, расквартированном в прикарпатской Коломые, вспоминал об этом времени с ужасом. Не считались образцом гостеприимства земли, населенные итальянцами: Милан, например, принял в 1857 году первую пару империи с надменным холодом.

Однако обычно Франца Иосифа встречали как самого дорогого гостя. В четвертом по величине в Богемии, вполне заурядном городе Жижкове (сейчас один из районов Праги) император-король побывал трижды — в 1891, 1901 и 1907 годах. Всякий раз такой визит проходил в рамках большой императорской «командировки» и комбинировался с поездками в соседние населенные пункты. Помимо почетного воинского караула и представителей светской и духовной власти монарха приветствовали артисты в исторических и народных костюмах, горожане, многие из которых облачались в профессиональные униформы (кондукторы, телеграфисты, пожарные). Гремели оркестры. На улицы выводили школьников и гимназистов с желто-черными габсбургскими флажками и цветочными корзинками в руках. Журнал Zlatá Praha с умилением описывал появление Франца Иосифа в Жижкове: «Воспитанники реальных училищ, завидев кортеж, хором запели императорский гимн. Взволнованные гимназистки выбегали навстречу автомобилю, чтобы в наивной простоте на миг коснуться руки или хотя бы рукава Его Величества, восклицая: «Приветствуем императора! Слава императору!» В эти минуты на глазах Его Величества блестели слезы…» Император обращался к своему верному народу с кратким приветствием, хотя бы несколько слов произнося на родном для собравшихся языке. Неимущие получали от императорской семьи вспомоществование (Жижкову было отпущено две тысячи крон; каждой бедной семье, заблаговременно подавшей прошение властям, полагалось от двух до пяти крон), а город удостаивался высочайшего пожертвования на реализацию какого-нибудь важного проекта вроде возведения моста, строительства дома призрения или устройства общественных купален. Суммы были несопоставимы с расходами на прием высокого гостя (фейерверк, иллюминация, ремонт дорог, обновление фасадов зданий и прочее). Но лицезреть своего монарха! — для многих подданных Габсбургов это становилось событием в их небогатой приключениями жизни.

По моде времени по маршруту следования государя устанавливали громадные «почетные ворота» наподобие триумфальной арки, украшенные флагами, цветочными гирляндами, государственными символами и здравицами в адрес императора. Такие же ворота сооружали в дни приезда в Вену и другие важные города монархии высоких иностранных гостей. Летом 1896 года, когда в Австро-Венгрию пожаловал молодой русский царь Николай II с супругой, на столичной площади Шварценберга появилась пятнадцатиметровая конструкция из дерева и металла, с башенками в форме куполов православного храма. На центральном куполе вместо креста красовался двуглавый орел, символ монархических домов Габсбургов и Романовых.

Участники Венского конгресса

Участники Венского конгресса

В XIX веке Вена безоговорочно считалась танцевальной столицей Европы. Основу этой славы, сопровождающей австрийскую столицу до сих пор, положило проведение в 1814–1815 годах Венского конгресса. Конференция под председательством габсбургского министра иностранных дел Клеменса Меттерниха, созванная после окончания наполеоновских войн для выработки новых европейских политических условий, затянулась на восемь месяцев. «Шесть высочайших особ, семьсот дипломатов со своими секретариатами, прислугой, двором — всего пять тысяч иностранцев, живших в Вене в период конгресса, внесли изрядный беспорядок в ее повседневную жизнь, — пишет французский историк Марсель Брион. — С официальными гостями смешалось немало авантюристов, жуликов, профессиональных игроков, а полусвет делегировал в Вену массу хорошеньких девиц для соблазнения высочайших особ». В Вену съехались представители практически всех европейских государств, от великих империй до карликовых княжеств, члены королевских домов и аристократических фамилий.

Ни блестящие монархи, ни заштатные князьки не отказывали себе в разнообразных удовольствиях, которые предоставляла столица Габсбургов. Роскошные балы, обильные трапезы, званые вечера, галантные визиты к красавицам составили содержание Венского конгресса едва ли не в большей степени, чем дипломатический шпионаж и политические интриги. Танцевали охотнее всего и преимущественно вальс, польку и галоп, заменившие главные танцы XVIII века — менуэт и котильон. Именно во время конгресса получил международное распространение венский вальс. Популярностью пользовался оркестр капельмейстера Михаэля Памера, в котором пятилетием позже заиграл молодой скрипач Иоганн Штраус-отец. В Придворном театре изредка давал концерты серьезный Людвиг ван Бетховен, но не он считался главной венской музыкальной знаменитостью. «Во время конгресса много развлекались, много вальсировали, много занимались любовью, но могло ли быть иначе? — задает риторический вопрос Марсель Брион. — У этого общества была потребность развлекаться, и если ему нравились фривольные развлечения, если оно охотнее слушало скрипку, чем Бетховена, то не потому ли, что в этих сумерках монархий люди тщетно пытались сохранить легкомысленное общество, все еще охваченное беспечностью, блистающее изяществом, очарованием, роскошью и красотой?» Если французский историк прав, то можно констатировать: Вена продлила сумерки старого мира, сохранив свой имперский танцевальный характер (названный кем-то из писателей «веселой духовностью») еще на целое столетие.

Венский вальс

Венский вальс

После окончания конгресса в Вене не погасли гирлянды танцевальных залов. «Композиторы XIX века писали вальсы с таким же рвением, с каким их предшественники столетием раньше сочиняли менуэты, — замечает в биографии семьи Штраусов немецкий писатель-музыковед Генрих Эдуард Якоб. — Вальс, создававшийся для танца, постепенно стал и симфонической формой, которую можно слушать в концертном исполнении и которую хочется больше слушать, чем танцевать, как, например, «Императорский вальс»». Музыковеды считают вальс революционной танцевальной формой: кружение вокруг своей оси есть элемент участия в коллективном вращении, в отличие от статичного менуэта, символа старой эпохи. Жители Вены быстро осознали потребности нового общества. Широкая публика — мелкие чиновники, служащие, приказчики — желали и себя окружить роскошью, сравнимой с богатством дворянских салонов. Танцевальные залы были залиты светом хрустальных люстр, отражавшихся в громадных зеркалах; сверкающий паркет натирали воском; устроители вечеринок не жалели средств на изысканную мебель, дорогую посуду, пышные букеты.

В середине XIX века, подсчитали историки, в Вене ежевечерне танцевали пятьдесят тысяч человек. Между собой соперничали танцевальные залы Прамера, Вольфсона, Шперля, Швенде, Доммайера — зал «София», зал «Флора», «Виноградная гроздь», «Лунный свет». На открытии зала «Аполлон» собралось пять тысяч человек; зал «Одеон» вмещал десять тысяч пар. Вот как современник описал одну венскую волшебную ночь: «Оркестра в танцевальном зале не видно, здесь, словно с неба, льется музыка, и яростные звуки скрипок придают ей совершенно дьявольскую окраску». Воспоминание об этом бальном великолепии в сегодняшней Вене — танцевальный зал Курхаус, рампа которого плавным полукружием выводит к пруду Городского парка и памятнику Иоганну Штраусу-сыну: золотой маэстро самозабвенно играет на скрипке.

Венский хороший музыкальный тон распространился по всей империи. На Славянском острове в Праге и сейчас красуется танцевальный павильон Жофин, получивший имя в честь матери императора, эрцгерцогини Софии. Здесь, как и во всех приличных городах габсбургского государства, сезон балов начинался — и до сих пор начинается — в феврале. Танцевальные вечера проводят и городские власти, и профессиональные гильдии, от архитекторов и пожарных до врачей и полицейских. В Венгрии, Чехии, Хорватии, Польше сохраняются традиции школьных и гимназических выпускных балов (балов в настоящем смысле этого слова), где помимо вальсов исполняют народные танцы. Традиция неумолима: школьники, кружась на балах, отмечают событие, которое еще не произошло, ибо экзамены предстоят только весной. Иногда это находит шутливое отражение в надписях на «шерпах» — лентах через плечо, которые вручаются каждому выпускнику. Сын наших знакомых, пражский гимназист, вернулся с такого бала с лентой, украшенной надписью: «Выпускник 2010 года… В крайнем случае 2011-го».

Вена по-прежнему задает музыкальный лад, вывеска Tanzschule («школа танцев») для этого города и сегодня совершенно обычна. При этом сомнительно, чтобы главным предметом преподавания здесь были самба или ча-ча-ча. Частью развлекательной программы габсбургской Вены стали так называемые национальные балы; они проводились в богатых домах обосновавшихся в столице империи польских, венгерских, итальянских, чешских, хорватских аристократов. В организации таких вечеров присутствовал и политический компонент: гости, включая членов императорской фамилии, непременно облачались в костюмы, соответствующие национальности хозяев.

Подданные империи: Иоганн Штраус-сын, маестро

Иоганн Штраусс (сын)

Иоганн Штраусс (сын)

Иоганн Штраус-младший родился в Вене в 1825 году в семье композитора Иоганна Штрауса. Еще два его младших брата стали известными музыкантами. Отец препятствовал занятиям мальчика музыкой, настаивая, чтобы Иоганн стал банкиром. После завершения музыкального образования, при немалом сопротивлении отца, Штраус выступал с небольшим оркестром в венских танцевальных залах и казино. В отличие от отца, убежденного монархиста, Штраус-младший симпатизировал революции 1848 года и попал под арест за публичное исполнение «Марсельезы», хотя после восшествия Франца Иосифа на престол написал в честь императора два вальса. Конфликт с отцом продолжался до смерти Штрауса-старшего в 1849 году; сын посвятил его памяти вальс «Эолова арфа». В 1852 году, после двух неудачных попыток, композитор получил придворную должность и стал дирижировать оркестром на балах в Хофбурге. Неоднократно с успехом концертировал в России; одиннадцать сезонов, с 1855 по 1865 год, гастролировал в Павловске под Петербургом. Расцвет творчества Штрауса относят к 1860–1870-м годам: в этот период написаны знаменитые вальсы «На прекрасном голубом Дунае» и «Сказки Венского леса», оперетты «Летучая мышь» и «Калиостро в Вене». Штраус трижды вступал в брак, но своих детей у него не было. В 1887 году, из-за отказа католической церкви признать его очередной развод, композитор перешел в протестантизм и принял подданство германского княжества Сакс-Кобург-Гота. Штраус скончался в Вене в 1899 году от пневмонии. Он сочинил 168 вальсов, 117 полек, 73 кадрили, 43 марша, 31 мазурку, 15 оперетт. После прихода к власти Гитлера нацисты скрывали неарийское происхождение Штрауса (его дед был крещеным венгерским евреем).

Символом величия австрийской легкой музыки XIX века остается новогодний концерт оркестра Венской филармонии. Эта габсбургская по духу традиция возникла через два десятилетия после крушения монархии. Репертуар новогоднего концерта в Большом зале здания Венского музыкального общества составляют вальсы, польки и мазурки семейства Штраусов (всех четверых), что-нибудь из Йозефа Ланнера и Франца Шуберта, немного Моцарта и Франца фон Зуппе. При исполнении на бис последнего номера программы, «Марша Радецкого» Штрауса-отца, публика аплодисментами отбивает такт, а дирижер управляет этими аплодисментами. Всемирную телевизионную аудиторию утреннего концерта, важного события венской светской жизни, оценивают примерно в миллиард человек.

Как любой исчезнувший мир, Австро-Венгрия после своего крушения вызывала и вызывает ностальгические вздохи и переживания. Миф о Вене как городе вечного праздника особенно красочно описал Стефан Цвейг: «Было потрясающе жить в этом городе, который гостеприимно принимал все чужое и с радостью отдавал себя. Вена была городом наслаждений, где очень заботились о кулинарии, хорошем вине и терпком свежем пиве, а также о выпечке и сладком. Но в этом городе были взыскательны и к утонченным удовольствиям – музыке, танцам, театру, ведению беседы. Умение вести себя любезно и со вкусом рассматривалось здесь как особое искусство». С долей восторженного идеализма воспринимал Вену немецкий историк и литературовед Герман Бауман: «Двенадцать голосов шепчутся в дунайской крови расположившегося здесь народа, и кто является истинным австрийцем, у того двенадцать и более душ».

Сцена из жизни венского кафе

Сцена из жизни венского кафе

Венский праздничный миф неотделим от культуры венского кофе, сладкой выпечки, кисловатого молодого вина и других, более «тяжелых» составляющих венской кухни: пивного и мясного меню. Первое кафе в столице и в стране Габсбургов вообще открылось в 1683 году. Венские кофейные залы времен Франца Иосифа отличались (помимо стульев мастера Тонета) столиками с покрытой лаком цветной шкалой. Разные цвета отображали до двух десятков оттенков кофе, заказы и жалобы поступали кельнерам в следующей форме: «Мне, пожалуйста, номер 12» или «Я просил номер 8, а вы принесли номер 13». Помимо обычных «эспрессо» и «по-турецки», в меню присутствовали «меланш», «капуцин», «коричневый» —обозначения напитка, в разных пропорциях смешанного с молоком и сливками. «Мария Терезия», «блондль», «фиакер», «Моцарт» предполагали фруктово-алкогольные добавки.

В любой стране мира кофе с шоколадом и взбитыми сливками называют «кофе по-венски». Уже 330 лет кофе в Вене (как, впрочем, и в других городах былой Австро-Венгрии) подают на серебряного цвета подносах, со стаканом холодной воды. Уже более двух столетий в венских, будапештских, пражских кафе читают газеты. Уже 250 лет в венской моде концертные кафе. Уже полтора века вход в венские кафе – свободный и для женщин без всякого сопровождения. Лет пятнадцать назад одному из нас доводилось встречаться в Мариборе с чемпионом Олимпиад 1920–1930-х годов по гимнастике словенцем Леоном Штукелем, получавшим свои золотые и серебряные медали из рук барона Пьера де Кубертена, основателя современного олимпийского движения. Столетний Штукель так вспоминал свою габсбургскую юность: «Вы и представить себе не можете, какой «капуцинер» можно было выпить в любом кафе Марбурга!»

Подданные империи: Карой Гундель, ресторатор

Карой Гундель

Карой Гундель

Открытый в 1894 году в Городском парке будапештский ресторан Wampetics считался первым венгерским заведением высокой кухни. В 1910 году этот подрастерявший популярность и клиентуру ресторан сменил вывеску и владельца: им стал повар Карой (Карл) Гундель (1883–1956), сын переселенца из баварского города Ансбах Иоганна Гунделя, обосновавшегося в 1860-е годы в Верхней Венгрии (ныне Словакия). Со временем Гундель-старший купил в курортном местечке Татраломниц (теперь Татранска Ломница) отель «Эрцгерцог Стефан», где начинал работать мальчиком его сын. В Будапеште Гундель (в семейном предприятии которого позже участвовали и некоторые из его 13 детей) повел ресторанный бизнес с размахом, наняв для ежевечерних выступлений симфонический оркестр и оперную труппу. В межвоенный период «Гундель» слыл лучшим рестораном Будапешта, а его хозяин, автор нескольких кулинарных книг, стал ведущим теоретиком национальной кухни, в рецепты которой привнес французский акцент. Гундель закрепил как венгерскую традицию региональных блюд — паприкаша, лечо, гуляша, слоеного рулета рэтеш (для Вены и других областей Австро-Венгрии — штрудель). Здесь подавали лучшие сорта токайского, а также известное и за пределами Венгрии вино «Бычья кровь Эгера». Легенда гласит: в 1552 году при осаде огромной армией турецкого султана Сулеймана Великолепного крепости Эгер две тысячи ее защитников для храбрости добавляли в вино бычью кровь, потому и выстояли. Главная визитная карточка ресторана Гунделя — блинчики, начиненные смесью из земляных орехов, изюма, лимонной цедры, корицы и рома. После Второй мировой войны ресторан был национализирован и выкуплен только в 1991 году американскими бизнесменами, возродившими славу Гунделя. Сейчас это — одно из самых «пафосных» заведений Будапешта, поддерживающее традиционные меню и стиль.

На рубеже XIX и XX столетий система из 600 венских кафе превратилась в простой и верный социальный индикатор для молодого класса служащих, буржуазии и новой аристократии: кто куда, кто с кем, кто в чем. Кофейная культура и пара-тройка кулинарных рецептов и сейчас остаются скрепами центральноевропейской цивилизации. В кафе напротив оперного театра в любой уважающей прошлое центральноевропейской столице — блинчики-palatschinken, вишневый и яблочный штрудель, торт Sacher (известный в Москве как «Прага»), разбавленное водой «пятьдесят на пятьдесят» или «десять на девяносто» легкое белое вино.

Охотничьи трофеи в замке Конопиште

Охотничьи трофеи в замке Конопиште

Излюбленной дворянской забавой имперской эпохи считалась охота, наряду с фехтованием и скачками веками остававшаяся основным мужским развлечением. Собственно, один из главных смыслов регулярных поездок императора в Бад-Ишль состоял именно в том, чтобы побродить с ружьем по окрестным лощинам и лесам. Пристрастия Франца Иосифа, унаследованные им от предков, разделяли другие Габсбурги. Наследник престола Рудольф часто отправлялся пострелять дичь в недалекое поместье Майерлинг на берегу речки Швехат; последняя поездка в Венский лес, напомним, окончилась для принца трагически. Другой престолонаследник, Франц Фердинанд, обладавший прямо-таки необузданным охотничьим азартом (утверждают, что он перестрелял около ста тысяч, а по другим данным, до трехсот тысяч животных и птиц), в 1887 году приобрел под Прагой замок Конопиште, вокруг которого раскинулись обширные заповедные леса и луга. В покоях замка до сих пор размещается малая часть охотничьих трофеев эрцгерцога, в том числе почти две тысячи пар рогов несчастных оленей, козлов и серн. Здесь же можно полюбоваться на выцветшие фотографии: Франц Фердинанд во время поездок в Африку и Индию позирует на фоне застреленных им тигров и слонов. Симпатий к эрцгерцогу, любящему мужу, заботливому отцу и небесталанному политику, это его увлечение не прибавляет.

По мере демократизации общественной жизни императорские и королевские охотничьи угодья, расположенные близ дворцов и резиденций, переходили в ведение больших городов. 1 мая 1873 года в венском парке Пратер, где некогда хозяйничали охотники с дворянскими титулами и егеря Его Величества, император принял участие в торжественном открытии Всемирной выставки. Первое мероприятие такого размаха состоялось в 1851 году в Лондоне («Великая выставка промышленных работ всех народов»), а венская, пятая, очередь пришла только через два с лишним десятилетия. В мире набрала силу промышленная революция, великие державы соперничали не только на полях сражений, но и в заводских цехах и лабораториях, в мастерских художников, в умении веселиться и праздновать, заодно демонстрируя своим гражданам или подданным достижения науки, искусства, техники. В отличие от прежних веков ценились не только богатство и роскошь, вошли в моду практицизм и прагматизм.

Франц Иосиф лично курировал подготовку выставки, которую, по расчетам организаторов, должны были посетить около 20 миллионов человек, что принесло бы императорской казне ощутимую прибыль. Главная идеологическая задача венской Weltausstellung, организованной под девизом «Культура и образование», состояла в том, чтобы перекрыть масштабы предыдущих всемирных выставок. На карту поставили престиж монархии и национальное достоинство.

Выставочный павильон-ротонда в венском парке Пратер

Выставочный павильон-ротонда в венском парке Пратер

В северной части Пратера немецкие инженеры по заказу организаторов построили самое большое в мире купольное здание — Ротонду, которая и стала центральным выставочным павильоном. Речь на церемонии открытия произнес младший брат императора Карл Людвиг, за которым с тех пор закрепилось прозвище «выставочного эрцгерцога», поскольку его общественная деятельность по преимуществу сводилась к участию в такого рода мероприятиях. Свою продукцию в Вену привезли фирмы из 37 стран, в том числе пятнадцать тысяч австро-венгерских, семь тысяч немецких и семьсот американских. За восемь месяцев выставку посетили больше семи миллионов человек. В Хофбурге, понятно, остались недовольны: биржевой кризис и эпидемия холеры отпугнули многих, прежде всего иностранных, промышленников. Ни по одному показателю Вене не удалось обойти Париж 1867 года. Сама жизнь указала Габсбургам на место их империи на экономической карте; с Британией, Германией, Францией Австро-Венгрия тягаться не могла. В 1878 году в Париже прошла еще одна Всемирная выставка, громкий успех которой, кажется, отбил у Вены желание продолжать эти международные соревнования.

Однако в жизни самой Австро-Венгрии выставки продолжали играть заметную праздничную роль. В 1891 году в Праге (на просторах бывших королевских охотничьих угодий Бубенеч и Стромовка) организовали так называемую Юбилейную земскую выставку. Того же типа земская выставка прошла в Лемберге-Львове в 1895 году. Помпезное празднование тысячелетия венгерской государственности в 1896 году сопровождалось в Будапеште выставкой достижений местного народного хозяйства. Ее репетицией стало проведение в венгерской столице еще в 1885 году более скромной, но вызвавшей чрезвычайный интерес во всех окрестных землях Всеобщей венгерской выставки, при подготовке которой был переустроен Городской парк.

К полувековому юбилею царствования Франца Иосифа в венской Ротонде (здание сгорело в 1937 году, и теперь на его месте построен современный выставочный центр) открылась первая в Австро-Венгрии автомобильная экспозиция, на которой, в частности, демонстрировался и автомобиль местного производства, конструкции инженера Зигфрида Маркуса. У входа в Пратер тогда на радость горожанам оборудовали тематический городок «Венеция в Вене». Венскую Венецию пересекали каналы и украшали макеты палаццо. Английский инженер Уолтер Бассет построил в парке огромное, диаметром более шестидесяти метров, колесо обозрения. В 1914 году популярная цирковая наездница Соланж д’Аталид совершила поездку, сидя верхом на лошади, стоящей на крыше ярко-красного вагончика этого колеса, которое до сих пор, после нескольких реконструкций, остается одним из видных сооружений города. А охотиться в потаенных уголках Пратера прекратили только в 1920 году, когда габсбургская империя уже перестала существовать.

«Эпоха, отмеченная стремлением к развлечениям, — это всегда более или менее беспокойное время, и необузданная погоня за удовольствиями лишь отражает осознанное либо подспудное желание заставить умолкнуть неотвязную тревогу», — заметил, характеризуя императорскую Вену, Марсель Брион. Но скажите, случались ли в истории, в которой войны всегда чередовались с перемириями, а будни — с праздниками, какие-то другие эпохи?

http://f-f.livejournal.com/488845.html#cutid1

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 6 февраля 2012
Рубрика: История, Книги, Общеисторические работы, Общие сведения
Метки: ,

Последние опубликование статьи