Ронге М. Разведка и контрразведка. Глава 43. Заключение.

За последние десять лет о шпионаже написано больше, чем раньше за целое столетие, не говоря уже о шпионских кинофильмах. Поскольку речь едет о беллетристике, возражать не приходится. Но вряд ли можно одобрить произведения тех лиц, которые якобы сами руководим работой разведорганов и под этой фирмой расписывают совершенно невероятные шпионские истории. Дела, лишь едва-едва напоминающие шпионаж, они искажают без всякого зазрения совести. Особенно характерны воспоминания тех псевдо-разведчиков, которые якобы были очевидцами или соучастниками всех крупных событий, хотя бы одно из них разыгрывалось сегодня в Каире, другое — вчера в Петербурге, третье — позавчера в Гибралтаре и т. д. Эти всезнайки теперь, после войны, изображают дело так, как будто они уже тогда все время были посвящены во все тайны. Не проходит дня, чтобы мне не задавали вопросов, читал ли я такую-то статью о шпионаже и верно ли все изложенное в ней. Не смущаясь моими указаниями о неправдоподобности изложенных событий, авторы подобных историй продолжают угощать читателя своими измышлениями. Но противнее всего — это вещи, написанные настоящими разведчиками, ради лишних строк разбавленные значительной долей фантазии.

К сожалению, многие неверные суждения об агентурной разведке, распространенные среди широкой публики, являются угрозой для будущего, так как разведывательная работа нуждается в широкой поддержке со стороны населения. Для разоблачения этих ошибочных суждений и должна прежде всего служить моя книга.

Опасение нанести вред еще живым людям заставляет меня проявлять максимальную осторожность, говоря о шпионаже. Приходится ограничиваться теми случаями, где вынесенный уже приговор или смерть позволяют раскрыть карты. Я сознаю, что занимательность сильно страдает от моих кратких указаний, что Сведения поступили «конфиденциальным путем» или от агентуры вообще. Но даже и столь осторожные указания могут оказаться достаточными для знающих лиц, чтобы еще теперь обвинить и скомпрометировать кого-нибудь из видных деятелей, которые неумышленной своей общительностью оказали нашей агентурной разведке ценнейшие услуги.

На основе обширного опыта я могу сделать общий вывод, что для разведывательной службы наиболее важны: трезвая [236] оценка и последовательность, знание людей, компетентность в специальности, знакомство с неприятельской организацией и знание языков. Естественность, здравый смысл и осторожность — вот лучшие свойства разведчика. Фальшивые бороды, переодевание и т. п. надо, по возможности, отбросить. Именно естественность является наилучшей «маской». Когда разведчик отправляется в Италию под видом художника, то бритые усы, большая шляпа, бархатная куртка с небрежно повязанным галстуком и клетчатые панталоны — все это ему мало поможет, если он не умеет рисовать. Если же он умеет, то достаточно будет и обычного штатского костюма. Разумеется, не следует надевать при этом кавалерийских ботфорт со шпорами и носить белье с инициалами «А. Н.», имея паспорт на имя «Феликса Дурста».

Совершенно ясно, что разведывательная работа требует строжайшей секретности. Но это не имеет ничего общего с таинственностью и пинкертоновщиной.

Получаешь документ или донесение: даешь деньги и задание на следующий день. Вот и вся работа при встрече с большинством лучших источников. К сожалению, по соображениям безусловно необходимой осторожности, я не смог даже намекнуть, где и при каких обстоятельствах происходили эти встречи. Само собой разумеется, что они должны носить характер полной случайности, исключающей всякую подозрительность.

Для оценки достижений разведывательной службы в мировую войну нужно сопоставить достигнутые; результаты с действительностью, которую теперь легко установить по вышедшим историческим трудам. Чтобы не утомить читателя, я ограничился лишь теми моментами, которые представляли особый интерес для главного командования, в частности, развертывание наших противников до начала операций, установление которого является наиболее трудной задачей для разведывательной службы. Не рискуя оказаться нескромным, можно утверждать, что наши расчеты, основанные на сопоставлении и комбинировании различных данных, были очень близки к действительности. Во всяком случае, наша разведывательная служба не уступала неприятельской, а зачастую далеко ее превосходила.

Во второй половине войны выдающуюся роль играла радиоразведка (за исключением балканского театра). Ряд лет я усердно, но безрезультатно искал в литературе каких-либо указаний на то, что наши непосредственные противники также пользовались этим средством разведки. Другое наше новое средство — подслушивание телефонных разговоров — скоро было скопировано противником. В связи с применением этого [237] средства непосредственно на фронте его нельзя было так строго сохранить в секрете, как радиоразведку. Последняя до конца войны оставалась величайшей тайной австро-венгерской армии.{35} Все офицеры и солдаты различных национальностей, работавшие в этой области, оказались верны своему долгу и строго охраняли секрет.

Третье новейшее средство разведки — авиация — развилось только во время войны. Было бы чрезвычайно желательно, чтобы один из наших отважных летчиков когда-нибудь обстоятельно изложил результаты воздушной разведки.

Хотя всевозможная переписка является одним из древнейших источников сведений, все же систематическая разработка переписки военнопленных, с применением последних достижений техники и химии, вряд ли имела место когда-либо ранее. В связи с длительностью войны и огромным количеством военнопленных этот источник информации давал ценные результаты.

Значительная часть сведений о противнике была нами получена от неприятельских пленных, которые временами, на отдельных участках, служили единственным источником информации. Естественно, что русские, сербы, итальянцу также находили словоохотливых помощников среди пленных соответствующих национальностей. Наше положение было в этом отношении менее благоприятным.

Очень ценные сведения получали мы от неприятельских генералов, не прибегая при этом ни к каким мерам принуждения. На основе показаний взятых в плен итальянских, французских и английских летчиков составлялись подробные доклады. Так, например, со слов одного ив летчиков итальянской эскадрильи, возглавлявшейся д’Аннунцио и бомбардировавшей в 1918 г. Вену, мы составили доклад на 7 страницах печатного текста с несколькими схемами. Мне самому приходилось опрашивать пленных итальянцев, которые наперебой старались давать нам нужные сведения и даже с яростью исправляли друг друга.

Разумеется, у подавляющей части неприятельских офицеров не так легко было получить какие-либо сведения. Но нередко вовремя предложенная папироса или стакан вина делали чудеса. Наконец, пленных было так много, что не было смысла долго задерживаться с теми, кто отмалчивался. [238]

Кроме того, приборы для подслушивания, установленные в бараках, позволяли перехватывать откровенные взаимные беседы пленных, считавших, что их никто не слышит.

Главное командование неоднократно указывало на недопустимость разглашения пленными сведений о своих войсках и угрожало репрессиями по возвращении их на родину. Тем не менее, захваченные документы показывали, что многие наши бойцы, попавшие в плен, давали, независимо от национальности, такие показания, которые можно квалифицировать только как явную измену. «Психоз пленения» еще не являлся достаточным объяснением этой разговорчивости. Он может обнаружиться лишь спустя известное время, но не в момент захвата в плен. Понятно, что сведения о фамилии, наименовании части и годе рождения давались охотно, и они были весьма ценны для противника. Пленный думал о своих близких и полагал, что таким путем он скорее всего известит их о своей судьбе. Кроме того, часто он не понимал, что вещи, казавшиеся ему общеизвестными, являлись для противника откровением. Это заблуждение особенно усиливается в том случае, если ведущий опрос, пользуясь знанием отдельных деталей, умело делает вид, что ему все и так хорошо известно. Однако, когда опрос длится часами и все время вращается вокруг вопросов, носящих секретный характер, пленный должен проявить осторожность. Но, тем не менее, он продолжает говорить…

Действительной причиной преступной болтливости я считаю страх беззащитного безоружного пленного перед противником, перед насилием конвоя или опрашивающего. На многих могли повлиять ужасы, рассказывавшиеся о жестоком отношении противника к пленным. Все же я не могу отрицать, что у нас не было должного инструктирования о том, как нужно вести себя в плену. Правда, эта тема является весьма щекотливой. Несомненно одно, что вред, причиненный нам показаниями попавших в плен, был очень велик.

В течение войны достигнутые успехи при опросе пленных несколько оттеснили агентуру на задний план. Но, тем не менее, она ни в коем случае не потеряла своего значения. Неоднократно создавалась такая обстановка, когда она оставалась последним и единственным средством. Приходилось всегда иметь наготове известное число агентов, правильное использование которых столь же важно, как и специальная их подготовка. В последней нуждаются и военнослужащие, которые привлекаются к агентурной работе. [239]

Если в мирное время мы вынуждены были постоянно бороться с недостатком денежных средств, то во время войны это препятствие отпало. Все расходы по разведке, включая и контрразведку, премии за успешную работу по подслушиванию и цензуре, стоимость печатных изданий и т. п., составили за все время войны около 20 миллионов крон. Разумеется, в эту сумму не входило денежное довольствие сотрудников войсковых разведорганов.

В среднем личный состав разведывательной и контрразведывательной службы, без органов цензуры и контроля за «возвращенцами», насчитывал около 300 офицеров, 400 полицейских агентов и 600 солдат. В продолжение войны к работе в органах агентурной разведки было привлечено в общей сложности до 2 500 офицеров и чиновников, но большинство из них на очень короткое время; основной же кадр опытных работников оставался стабильным.

Записи об агентах были сожжены, поэтому я могу лишь ориентировочно указать, что общее число их достигало 2 000 человек, часть из них была снята с работы как непригодные и ненадежные; некоторые, подозревавшиеся в шпионаже на обе стороны, были отданы под суд или интернированы. К концу войны на работе оставалось около 600 агентов.

Жертвы, как, например, гибель Ларезе, были неизбежны. Следует, в частности, упомянуть печальную судьбу лейт. Паламара, ассистента венской университетской библиотеки. Будучи кадетом, он был направлен в разведотдел 7-й русской армии. Там в начале 1916 г. ему было поручено завербовать одного офицера из русского разведотдела в Борщове. Женщина-агент, считавшаяся совершенно надежной, подготовила почву и в середине февраля 1916 г. организовала встречу Паламара с русским офицером по ту сторону Днестра, за русскими позициями. Все шло то намеченному плану. Но внезапно во время переговоров ворвалось несколько казаков и с криком «шпион» набросились на Паламара.

Через длиннейший ряд посредников штабу 9-й армии стало известно, что русские принуждали Паламара дать сведения об австрийской армии, угрожая повешением. Это оказалось безрезультатным, и его бросили в тюрьму в Каменец-Подольске, откуда перевели затем в еще более ужасное место заключения, в Бердичев, где находился штаб юго-западного фронта.

Государственный переворот принес многим офицерам разведки тяжелые испытания. Руководители крупных разведорганов, естественно, стремились прибыть в ликвидируемое разведывательное бюро главной квартиры, но это удалось не всем. [240]

Контрразведка четко выполняла свой долг до горестного конца. Мы в состоянии еще были следить за деятельностью основателей нового государства — Крамаржа, Клофача, Прейса, Корощеца, которые собрались в Швейцарии. Среди югославов пока не было единства. Крамарж и Клофач вовсе не стояли за республику; первый, в частности, слыл ярым монархистом. Когда из Парижа вернулись Бенеш и Сихрава, Крамаржу пришлось уйти в тень, хотя решение вопроса о форме правления было отложено до возвращения Массарика из Америки.

Как показала мемуарная литература, вышедшая после войны, политическая информация нашей разведки, к глубокому сожалению, вполне отвечала действительности. Сути дела не меняли мелкие ошибки, связанные с обширным размахом работы. Быстрое уменьшение шпионских дел после 1916 г. следует отчасти приписать энергичным мерам нашей контрразведки в начале войны. Возросший опыт полиции и жандармерии помог им справиться с эпидемией шпионажа.

Фактом, неразрывно связанным с работой разведки, является измена. Изменник не боится презрения со стороны врагов и друзей, когда ненависть, оскорбленное самолюбие или жажда наживы и власти получают перевес над чувством долга.

Будучи хорошо осведомлен о фактах измены против нас и в нашу пользу, я утверждаю, что в Австро-Венгрии измены происходили не чаще, чем в других странах. Но у нас стишком много о них говорилось, отчасти потому, что в начале войны действительно пришлось казнить большое количество людей за шпионаж и за оказание помощи противнику. Хотя эти измены русинов и сербов нервировали армию, но для высшего командования они, в большинстве случаев, роли не играли. Доказательством могут служить жалобы неприятельских штабов на слабые результаты их агентурной разведки. Если учесть, что противник получал информацию путем подслушивания телефонных переговоров, опросом пленных и через своих агентов, то роль изменников представится еще более незначительной.

Неудачи не должны всегда связываться с изменой, хотя обычно на нее сваливают вину.

В Италии каждое поражение вызывало болезненную шпиономанию. Перебежчики, выдававшие противнику планы намеченных наступлений, бывали и у нас, но они не приносили большого вреда при хорошей подготовке операции. Во время июньского наступления 1918 г., помимо измены перебежчиков, сыграла роль слабость местной тактической (войсковой) разведки, не заметившей контрмер противника. К этому еще добавилась [241] беззаботная болтовня по телефону, лучше, чем перебежчики, информировавшая противника.

Задачи разведывательной службы во время мировой войны вышли далеко за первоначальные рамки. Повсюду, вовне и внутри, она должна была иметь глаза и уши в области военной политики, экономики и техники. В этой гигантской борьбе, не ограничившейся одними рамками полей сражений, было бесчисленное множество уязвимых пунктов, требовавших использования или защиты. Эта задача легла на разведывательную службу, которая в мирное время получала столь слабую поддержку. Ее обе основные ветви — разведка и контрразведка — стремились честно выполнить свой долг. Наше неприкрашенное изложение даст объективному читателю достаточно материала для оценки успешности работы агентурной разведки Австро-Венгерской империи.

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 20 июня 2010
Рубрика: История, Книги, Первая мировая война, Первая мировая война
Метки: , ,

Последние опубликование статьи