Антон Куглер. Я прошел русскую школу (воспоминания словацкого военнопленного).

Антон КУГЛЕР (родился в 1896 году) — словак, беспартийный. В 1916 году попал в плен к русским. В 1917–1921 годах служил в Красной гвардии и Красной Армии. В октябре 1921 года вернулся в Чехословакию. Работал на различных предприятиях страны, при буржуазном строе часто был безработным.

В 1961 г. в Москве вышел сборник воспоминаний словацких красноармейцев — участников Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны в СССР. Для тематики этого сайта интересна та часть их воспоминаний, которая относиться к предвоенному периоду, Первой мировой войне и пребыванию в российском плену. Естественно, бывшие бойцы «красной гвардии» часто сгущают краски, но все же, как кажется, они не так далеко уходят от истины, как современные историки.

Публикуется с незначительными сокращениями.

Летом 1915 года императорские власти Австро-Венгрии призвали меня, восемнадцатилетнего парня, в армию и послали вместе с тысячами подобных мне во Владимир-Волынский, где мы в течение восьми дней проходили боевую подготовку. А 17 сентября я уже получил первое боевое крещение в боях на русском фронте.

Мы, молодые парни, не знали, зачем и во имя чего воюем и за что сложим свои головы в бою.

Война уже продолжалась целый год, и к моменту нашего отправления на фронт в народе чувствовалось отрезвление после шовинистического угара первых дней. Многие увидели бессмысленность этой войны. В этих условиях мы поневоле задумывались над своей несчастной судьбой: мы были молоды, вся жизнь была впереди. Многих из нас еще ни разу не целовали девушки, а нас уже гнали на бойню убивать людей и умирать самим, хотя в законе божьем говорилось «не убий». Массовое убийство людей с обеих сторон упорно продолжалось, и неизвестно было, когда это кончится. На фронте, где мы столкнулись с холодом и голодом, нас поразило количество убитых и раненых. Но страшнее всего было то, что никто из нас, простых солдат, не знал, почему, собственно, мы должны страдать и переносить эти безмерные муки.

Единственным выходом из этого невыносимого положения было перебежать на другую сторону, к русским, хотя немецкие офицеры запугивали нас ими, рассказывая о русских всякие небылицы.

Шел 1916 год. Во время крупного наступления русских в Галиции, когда русские войска выбили нас из окопов и здорово всыпали, после чего мы в течение двух месяцев отступали в страшной панике, я договорился с несколькими своими друзьями по взводу при первом же удобном случае сдаться в плен. Нам удалось это сделать в июле 1916 года, когда русские войска прорвали линию обороны австро-венгерской армии между реками Стырь и Стоход. Оказалось, что сдаться в плен было не так уж трудно. Я шел в плен с мыслью, что никогда больше не возьму в руки винтовку, никогда больше не буду никого убивать.

Не могу пожаловаться, что русские с нами плохо обращались. Наоборот, мы получали еду, хлеб и даже махорку. После длительного путешествия мы прибыли в Житомир, откуда нас на поезде отвезли в лагерь для военнопленных в Дарницу под Киевом. Вскоре я побывал и в других лагерях для военнопленных, но лагерь в Дарнице был худшим из всех. Голод, грязь, болезни, вши. В Дарнице мне «посчастливилось» встретиться с чехословацкими легионерами. Все три недели, пока я находился там, эти «герои» и «патриоты» отравляли наше сознание и призывали нас вступить в легионы для борьбы против немцев за русского царя и тем самым выполнить свой «патриотический долг». При этом они обещали нам прямо-таки молочные реки и кисельные берега. Но каждый из нас уже был по горло сыт войной, хотя нашлись и такие, кто клюнул на удочку этих авантюристов. Но я был уверен, что вскоре они пожалеют, что позволили так обмануть себя. Надо сказать, что при тех национальных распрях, которые существовали В Австро-Венгрии, многие из нас, особенно чехи и словаки, считали, что виновником войны являлась Германия, и вся наша ненависть какой-то искусной рукой направлялась против немцев. Но не каждый чех и словак был согласен с тем, что нам следует воевать против немцев.

В связи с вербовкой в легионы мне вспоминается один случай. Как только нас привезли в Дарницу, агитаторы из чехословацких легионов отобрали у нас все наше нехитрое имущество, состоявшее из ремня, бритвы, ножа, часов и других личных вещей. Эти вещи мы хранили как зеницу ока, так как знали, что в случае необходимости сможем обменять их на продукты. Но легионеры избавили нас от этой заботы.

За время пребывания в Дарнице меня преследовала одна мысль: как бы поскорее выбраться из этого ужасного места и поступить на работу, где я лучше мог узнать русский народ. Ведь мне еще ни с одним русским не удалось пока поговорить по душам. И вот мое желание сбылось. При содействии шведского Красного Креста 4000 австро-венгерских военнопленных были посланы в Тульскую губернию на станцию Узловая, где в то время строилась железная дорога Узловая–Венев. Здесь-то я и познакомился с тяжелой жизнью русского рабочего и крестьянина, страдающего под гнетом царизма, а также познал на практике казачью нагайку, о которой раньше только слышал. Русские рабочие (я еще помню их имена: Василий Коновалов и Сергей Виноградов) рассказывали нам о жизни простого русского народа. Это были мои первые настоящие учителя.

Вскоре произошла Февральская революция, и русские рабочие позвали всех нас, пленных, вместе с ними отпраздновать свержение ненавистного царского режима. Наши лица светились радостью. Революция победила! То, что мы, пленные, могли вместе с русскими рабочими участвовать в демонстрациях и свободно петь революционные песни, произвело на нас большое впечатление. Торжественно звучала песня «Смело, товарищи, в ногу!» — одна из самых любимых моих песен, которую я теперь пою на русском языке. Мне всегда казалось, что на русском языке она звучит гораздо лучше.

После демонстрации я не вернулся на прежнее место работы, а первым же поездом вместе с несколькими пленными отправился в Москву. Но, к сожалению, до Москвы нам добраться не удалось. Нас арестовала милиция буржуазного Временного правительства как военнопленных, бывших служащих австро-венгерской армии, так как при власти Временного правительства пленным не разрешалось свободно передвигаться по территории России. Мне пришлось отсидеть три недели в заключении. По отбытии наказания меня отправили в Пензу, в лагерь для военнопленных, а из Пензы через 14 дней — в один из лагерей в Самарской губернии, где нас, нарушивших «порядки», считали штрафниками. В этом лагере я пробыл недолго. Меня вместе с большой группой пленных передали в распоряжение лесного управления в Вятке (ныне Киров). Из Вятки нас перевели в город Котельнич Вятской губернии, а из Котельнича перегнали пешком в вятские леса на заготовки. Ближайшая деревня находилась верстах в 15–18 от нашего лагеря. Никто из нас не предполагал, что такое глухое место может существовать даже в России с ее огромной территорией. В этом лагере мы сразу почувствовали, что буржуазное Временное правительство Керенского относится к нам, пленным, не лучше, чем царские власти.

Рано утром нас поднимали на работу, и мы целый день валили лес на сорокаградусном морозе, получая за это лишь миску нищенской похлебки и кусок черного хлеба. Пленные были разделены на группы по три человека. Каждая группа должна была за день напилить сажень дров. Это был каторжный труд. Когда мы возвращались вечером в лагерь, некоторые из нас были настолько измучены, что, не дождавшись ужина, валились как подкошенные на голые доски, не прикрытые даже соломой. Когда какой-нибудь пленный осмеливался высказать свое недовольство, он получал возможность познакомиться с казачьей нагайкой. Мы были полностью отрезаны от всего мира и не имели никакой информации. Руководство лесного управления не разрешало русским лесорубам работать вместе с нами. Поэтому нам было некому рассказать о своем положении, не с кем посоветоваться. Мы были предоставлены самим себе. Бежать же из лагеря было невозможно, да и некуда. Кругом стояли дремучие леса, расстилались болота, вокруг лагеря не только по ночам, но и среди бела дня бродили стаи голодных волков.

Но однажды ночью, когда мы были уже на грани отчаяния, мне с моим товарищем Чернаем, тоже словаком, удалось бежать из лагеря. После нескольких часов утомительной ходьбы по бездорожью мы добрели на рассвете до ближайшей деревушки, дремавшей в глухих вятских лесах. Стыдно, но мы стали просить подаяние. В этой деревушке жили бедные лесорубы. Они очень приветливо приняли нас. Мы рассказали им все: как жестоко с нами, пленными, обращаются в лагере, что за наш изнурительный труд мы не получаем ни копейки, что за каждую мелочь нас так бьют, будто мы не люди. Русские лесорубы пообещали нам передать наши жалобы в лесное управление в Вятке. Они нас хорошо накормили, наложили нам в сумки хлеба, капусты, картофеля и даже дали табаку. И это сделали для нас лесорубы, бедняки, сами живущие в нищих избенках! Тогда мы еще больше поняли прекрасную душу простого русского человека, готового поделиться последним куском хлеба с несчастными «австрийскими» пленными, как они нас называли.

Мы вернулись обратно в лагерь и рассказали своим товарищам, где мы побывали во время ночной прогулки. Все слушали нас с большим интересом. Но были среди нас и фомы-неверующие, которые сомневались в том, что бедные лесорубы могут нам чем-либо помочь.

Однажды, приблизительно через месяц после нашего похода к лесорубам, нам приказали вычистить и убрать бараки, выдали одежду и велели всем побриться. Нас стали довольно сносно кормить три раза в день. Обсуждая это между собой, мы решили, что русские лесорубы сдержали свое обещание. Прошло несколько дней. Как-то утром, когда мы собирались идти на работу, к нам подошел начальник лагеря и спокойно, даже вежливо сказал: «Ребята, сегодня работать не будем. Приедет комиссия из Вятки». Тут мы окончательно убедились в том, что лесорубы сдержали слово. А когда приехала комиссия, мы удивились, что она состояла не из каких-то там чиновников, а большей частью из рабочих. Члены комиссии рассказали нам о событиях в России и во всем мире; мы узнали, что в России произошла пролетарская революция и что власть перешла в руки рабочих и крестьян. Комиссия обещала наладить жизнь у нас в лагере по-новому и предложила избрать свой комитет. Собственно, нам предоставили полную свободу. Нас прилично одели, выдали зарплату, а через несколько дней весь лагерь распустили. Мы получили те же права, что и все свободные граждане России.

Особенно трогательно было слышать, как члены комиссии называли нас гордым словом «товарищ». До этого для тех, на кого мы гнули спины, мы были только «австрияками».

Когда лагерь распустили, мы уехали в город Котельнич. Там мы разошлись: одни остались в Котельниче, другие уехали в Вятку и Яранск. Я с группой в 60 человек уехал в городок Уржум. Там каждый из нас нашел работу: кто у крестьян, кто на кожевенном заводе. Я стал работать слесарем на городской бойне. Через некоторое время мы все немного поправились, ведь из лагеря мы вышли, как говорится, кожа да кости.

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 27 мая 2011
Рубрика: История, Первая мировая война
Метки: , ,

Последние опубликование статьи