Ярослав Шимов. Австро Венгерская империя / Часть вторая. Империя / Война и крах (1914–1918)

Расстановка сил: Австро-Венгрия

Франц фон Мачеко был советником императорского и королевского министерства иностранных дел и считался там одним из наиболее толковых дипломатов-аналитиков. В июне 1914 года министр граф Берхтольд поручил Мачеко составить меморандум, в котором должна была быть подробно проанализирована международная ситуация, в первую очередь положение на Балканах, с точки зрения австро-венгерской дипломатии и перспектив дунайской монархии. Предполагалось, что документ, составленный Мачеко, будет представлен Берхтольдом германскому руководству — не только для того, чтобы Берлину стала окончательно ясна позиция ближайшего союзника, но и с целью подтолкнуть Вильгельма II и его дипломатов к совместным с Веной действиям, прежде всего в балканском вопросе. Речь шла именно о дипломатической  активности Центральных держав: силовые методы разрешения ситуации на Балканах австро-венгерское руководство (за исключением Гетцендорфа) вплоть до Сараево считало слишком рискованными. Однако после убийства наследника престола меморандум Мачеко был переработан и в начале июля уже служил для обоснования радикального, то есть военного, решения.

Мачеко работал быстро: для составления обширного меморандума ему понадобилось менее двух недель. Первая версия документа была готова 24 июня — за несколько дней до выстрелов в Сараево. Дипломат отмечал, что «…если сравнить сегодняшнюю ситуацию с той, которая имела место перед большим кризисом (двумя балканскими войнами. — Я. Ш.),  необходимо констатировать, что общий результат [развития событий], с точки зрения как Австро-Венгрии, так и Тройственного союза в целом, ни в коем случае не может быть назван благоприятным». Причину такого положения Мачеко видел, с одной стороны, в нарастающей агрессивности держав Антанты, особенно России и Франции, а с другой — в отсутствии у Германии и Австро-Венгрии четкой стратегии действий, направленных на упрочение своего влияния на юго-востоке Европы.

Особое внимание в меморандуме Мачеко уделялось отношениям двух центральных держав с Румынией и Болгарией. Неожиданный визит Николая II в румынский порт Констанца в начале июня 1914 года, теплый прием, оказанный там царю, явное усиление проантантовских сил в Бухаресте и, наконец, дерзкая выходка русского министра иностранных дел Сазонова, который во время автомобильной поездки вместе со своим румынским коллегой Ионом Братиану как бы ненароком заехал на территорию венгерской Трансильвании, — всё это привело Мачеко и Берхтольда к выводу о том, что шансов удержать Румынию в сфере влияния Тройственного союза остается все меньше. В качестве альтернативного союзника Центральных держав на Балканах могла рассматриваться

Болгария, но здесь многое зависело от немцев: болгарское правительство находилось в тяжелом финансовом положении, и крупный кредит, предоставить который болгарам мог лишь Берлин (у Вены для этого не было достаточных средств), представлялся реальной возможностью склонить царя Фердинанда на сторону Тройственного союза. Австро-венгерская дипломатия, впрочем, наилучшим решением считала союз с Болгарией при одновременном благожелательном нейтралитете Румынии. Для этого, однако, Центральные державы должны были устранить румыно-болгарские противоречия, которые в результате Второй балканской войны приобрели дополнительную остроту.

Сильно беспокоил Австро-Венгрию и албанский вопрос. После поражения Турции в Первой балканской войне Албания получила независимость, но стабильное правительство в этой горной и очень бедной стране так и не появилось. Албанскими междоусобицами пользовалась Италия, рассчитывавшая сделать Албанию своим плацдармом на Балканах. Эта проблема наряду с итальянским ирредентизмом в юго-западных областях монархии подрывала прочность Тройственного союза. Многие в Вене, впрочем, давно уже не сомневались во враждебности итальянцев. Конрад фон Гетцендорф злобно шутил, что на Италию действительно можно положиться: нет никаких сомнений в том, что свои союзнические обязательства она не выполнит. Английский историк Сэмюэл Уильямсон на основании анализа австро-венгерской дипломатической корреспонденции первой половины 1914 года даже пришел к заключению, что «…ни одна проблема, включая Сербию, не занимала Вену в последние месяцы перед сараевским покушением до такой степени, как албанский вопрос и обусловленная им нелояльность итальянцев» (Williamson S.R., Jr. Austria-Hungary and the Origins of the First World War. L, 1991. P. 167). Впрочем, поведение Италии в Албании было следствием, а не причиной «нелояльности» Рима. Причины заключались в давней, исторически обусловленной неприязни Италии к Габсбургам.

Главной головной болью императорских дипломатов все-таки нужно считать Сербию. Дополнительным фактором беспокойства для Австро-Венгрии в 1913–1914 годах стали упорные слухи о готовящемся объединении Сербии и Черногории, что привело бы, с точки зрения венских правящих кругов, к еще большей изоляции монархии на Балканах. Сербская проблема имела более длительную историю, чем албанская, и к ней в Вене как будто успели привыкнуть. Тем не менее ни Мачеко, ни его шеф, ни сам император не питали в 1914 году иллюзий относительно характера австро-сербских отношений и той опасности, которую представляют для монархии великосербский проект и панславизм. Корни этой опасности австро-венгерские политики видели, однако, не в Белграде, а в Петербурге, полагая, что самоуверенная политика Сербии в значительной степени обусловлена поддержкой со стороны России.

Мачеко считал, что агрессивность России, которую он усматривал в ее стремлении расширить сферу своего влияния на Балканах, окончательно вытеснить из региона Австро-Венгрию, не говоря уже о Турции, и в конечном итоге овладеть выходом в Средиземное море — все это обусловлено ходом самой истории Российской империи: «Если мы посмотрим на развитие России в течение последних двух веков, колоссальный рост численности ее населения, территории, экономической и военной мощи и примем во внимание тот факт, что эта великая империя… по-прежнему отрезана от свободных морей (т. е. Средиземноморья и Атлантики. — Я. Ш.),  можно понять, почему русская политика уже давно носит… столь агрессивный характер». Поэтому, заключал австрийский дипломат, «…в общих интересах [дунайской] монархии и Германии… вовремя дать отпор такому развитию ситуации [на Балканах], которое поддерживается Россией, поскольку позднее было бы уже невозможно предотвратить подобное развитие».

По мнению Сэмюэла Уильямсона, «…благодаря французским финансам и британской снисходительности Санкт-Петербург проводил агрессивную политику на Балканах… Ни Вена, ни Берлин не могли игнорировать тот факт, что Россия кое-что знала о заговоре (против Франца Фердинанда; никаких подтверждений этого «знания» Уильямсон, впрочем, не приводит. — Я. Ш.) или по меньшей мере помогла создать атмосферу, в которой подобный террористический акт мог стать актом государственной политики (очевидно, сербской; однако доказательства прямой причастности сербского правительства к сараевскому убийству так никогда и не были найдены. — Я. Ш.). Русская угроза в гораздо большей степени… предопределила реакцию [Австро-Венгрии и Германии] на случившееся в Сараево, чем англо-германское морское соперничество или даже австро-сербский антагонизм» (Williamson, р. 197). Для того чтобы проверить основательность этого утверждения, а также понять, почему в роковые дни, последовавшие за убийством эрцгерцога, Вена и Берлин, Петербург и Белград, Париж и Лондон действовали так, а не иначе, и почему эти действия в конечном итоге привели к мировой войне, стоит взглянуть на расстановку геополитических сил, сложившуюся к июлю 1914 года. Взглянуть — и попытаться по возможности непредвзято проанализировать позиции сторон.

Многообразные факторы, вызвавшие в 1914 году колоссальное военное столкновение, можно разделить на три группы по временному признаку: долгосрочные, среднесрочные и непосредственные. Ведь нельзя забывать о том, что каждый шаг, совершенный сторонами в июле 1914 года — «…решение Австрии предпринять решительную акцию против Сербии, германское решение поддержать Австро-Венгрию, сербское решение не принимать часть условий австрийского ультиматума, русское решение оказать поддержку Сербии, британское решение вмешаться и, наверное, самое важное — решения России и Германии объявить мобилизацию, — все это предопределялось множеством ранее принятых решений, планов, сложившихся представлений, суждений и отношений, которые необходимо проанализировать, если мы хотим понять, что же случилось в июле 1914 года» (Joli J.The Origins of the First World War. L. — New York, 1992. Pp. 37–38).

К непосредственным факторам, которые привели к началу войны, следует отнести как само сараевское убийство, так и действия политического руководства разных стран после этого события, т. е. весь июльский кризис, заметную роль в развитии которого сыграли субъективные мотивы и частные обстоятельства (например, возраст императора Франца Иосифа или установившаяся в Австро-Венгрии практика предоставления летних отпусков солдатам для уборки урожая — см. следующую главу). Значение этих факторов ни в коем случае не следует преуменьшать. Стоит представить себе, к примеру, что вместо графа Берхтольда министром иностранных дел Австро-Венгрии летом 1914 года оказался бы миролюбиво настроенный граф Тиса, а при русском дворе влиянием пользовались бы не министр земледелия Кривошеин и военный министр Сухомлинов, сторонники военного вмешательства в австро-сербский конфликт, а более здравомыслящие люди — и результат июльского кризиса мог оказаться совсем иным.

Вторая группа факторов — среднесрочные — включает в себя обстоятельства, возникшие в Европе, в первую очередь на Балканах, в 1908–1914 годах, т. е. после боснийского кризиса. Именно в этот период отношения между великими державами превратились в цепь дипломатических конфликтов, каждый из которых углублял политическую и психологическую пропасть между его участниками. В эти же годы приобрело особый размах национальное движение балканских народов, произошел всплеск национализма, причем не только на Балканах, а небольшие государства, такие как Сербия или Болгария, превратились в самостоятельные геополитические факторы, осложнявшие и запутывавшие и без того тяжелую ситуацию. Без учета этой среднесрочной ретроспективы невозможно понять, почему сараевское убийство стало спичкой, брошенной в бочку с порохом, — ведь сам по себе теракт против высокопоставленной особы не был в тогдашней Европе ничем из ряда вон выходящим.

Карта неосуществленной федерализации Австро-Венгерской империи (была опубликована в книге «Соединенные Штаты Великой Австрии» одним из помощников эрцгерцога Франца Фердинанда)

Карта неосуществленной федерализации Австро-Венгерской империи (была опубликована в книге «Соединенные Штаты Великой Австрии» одним из помощников эрцгерцога Франца Фердинанда)

В свою очередь, боснийский и все последующие кризисы, закончившиеся мировой войной, имели собственные предпосылки, т. е. долгосрочные факторы, которые отнюдь не сводились к ленинским «империалистическим противоречиям», хотя отрицать существование таких противоречий было бы глупо. Движущей силой мировой политики в начале XX века стал национализм, о природе которого уже шла речь выше. Основным противоречием, свойственным эпохе «классического империализма», было поэтому противоречие между внешней «формой» и внутренним «содержанием» большинства европейских держав. С одной стороны, эти державы во все большей степени становились государствами национальными, с другой же — вели имперскую политику, важнейшей характеристикой которой является универсализм, стремление к решению задач если не мирового, то уж во всяком случае наднационального масштаба.

В дунайской монархии это противоречие было особенно острым. В Вене по-прежнему не понимали особенностей новой эпохи, и габсбургская дипломатия в начале XX столетия зачастую действовала так же, как и сто лет назад, надеясь найти в удачном разрешении внешнеполитических проблем рецепт для решения проблем внутренних. Однако специфика многонациональной дунайской монархии была такова, что многие ее внешнеполитические проблемы служили продолжением проблем внутренних. Так, присоединение Боснии и наличие в южных провинциях дунайской монархии крупного сербского меньшинства делали практически неразрешимым конфликт между Австро-Венгрией и Сербией. Либо последняя должна была отказаться от реализации «великосербской» программы и фактически вернуться к положению государства-клиента Габсбургов, как это было при короле Милане Обреновиче; либо первая должна была смириться с постоянным ирредентистским воспалением в своем «мягком подбрюшье», грозившим всей австро-венгерской государственной конструкции крахом. «Австрийские политики, принимавшие решения (decision-makers), постепенно утрачивали веру в эффективность стандартных дипломатических процедур при разрешении конфликта интересов с Сербией», — отмечает британский историк Кристофер Кларк (Clark С. The Sleepwalkers. How Europe went to war in 1914. L, 2013. P. 286).

Сербская проблема была для Вены, возможно, наиболее острой, но не единственной. Подобная ситуация складывалась и в Восточной Галиции, где сталкивались интересы Австро-Венгрии и России. Последняя активно поддерживала «москвофильское» движение среди русинского населения самой восточной провинции государства Габсбургов. В свою очередь австрийские власти благосклонно относились к подъему в Галиции украинского национализма, который не только представлял собой противовес и «москвофильству», и национальным устремлениям галицийских поляков, но мог рассматриваться также как ориентир и полюс притяжения для украинских активистов в Российской империи (Подробнее см., напр.: Шимов Я. Габсбургское наследие Западной Украины // «Отечественные записки», 2007. № 1). (На это Австро-Венгрия, впрочем, сделала ставку уже в основном во время Первой мировой войны). Схожей была ситуация в провинциях Австро-Венгрии, граничивших с Италией и Румынией — и здесь габсбургским властям приходилось сталкиваться с проявлениями ирредентизма, поддерживаемыми из-за рубежа, в первом случае довольно активно, во втором — в значительно меньшей мере.

Эта переплетенность внешних и внутренних политических факторов дополнялась тем, что, как об этом писал Мачеко, после балканских войн геостратегическое положение Австро-Венгрии ухудшилось. За исключением аннексии Боснии (которая тоже имела свою теневую сторону), дунайская монархия давно не могла похвастаться крупными внешнеполитическими успехами. В результате в высших политических кругах Австро-Венгрии возникло ощущение, что страна прижата к стенке, ей некуда отступать, и в случае очередного кризиса следует давать максимально жесткий ответ на полученный вызов. В противном случае, как представлялось очень многим, на карту окажется поставлено само существование габсбургского государства: «Чувство изоляции в сочетании с провокациями 1912–13 годов (Имеется в виду кризис, связанный с пребыванием сербских войск в Албании, и резкая реакция России на попытки Австро-Венгрии (в конце концов увенчавшиеся успехом) заставить Белград вывести своих солдат из албанских приграничных районов), в свою очередь, увеличивало готовность Вены прибегнуть к односторонним мерам» (Clark, p. 290). Всё это сыграло негативную роль в дни июльского кризиса 1914 года.

Главной бедой дунайской монархии, очевидно, было то, что остальные великие державы под влиянием духа национализма, противоречившего самому устройству государства Габсбургов, перестали смотреть на Австро-Венгрию как на «европейскую необходимость». В 1849 году, в разгар венгерской революции, выступая в парламенте, британский министр иностранных дел лорд Пальмерстон говорил: «Австрия — важнейший элемент равновесия сил в Европе… Политическая независимость и свобода Европы, на мой взгляд, связаны с сохранением Австрии как великой европейской державы; поэтому всё, что ведет… к ослаблению Австрии или к ее превращению из перворазрядной державы во второстепенное государство, означает для Европы большую катастрофу» (Цит. по: Sked A. Metternich a Rakousko. Pokus о hodnoceni. Brno, 2014. S. 84–85). В 1914 году немногие европейские политики отважились бы повторить эти слова.

Расстановка сил: другие державы

Чтобы не запутаться в хитросплетениях европейской политики накануне Первой мировой, представляется удобным проанализировать внешнеполитический курс каждой из европейских стран, причастных к возникновению Великой войны.

Германия.  Напористая политика, которую правящие круги Германии стали проводить после отставки Бисмарка, явилась одной из причин того, что атмосфера в Европе к началу второго десятилетия XX века стала предгрозовой. При этом нужно отметить, что сама Weltpolitik («мировая политика») представляла собой логическое следствие политического, экономического и национального подъема немецкого народа, сильнейший толчок которому дало объединение Германии. Способ этого объединения — «сверху», «железом и кровью» — определил облик Германской империи и характер ее политики в конце XIX — начале XX века.

Наиболее ярким проявлением энергичной борьбы немцев за место под солнцем стала впечатляющая программа перевооружения, в первую очередь строительство мощного современного военно-морского флота. Все это вызывало тревогу главным образом в Лондоне и Париже. Впрочем, рассматривать Германию как серьезного и опасного соперника в борьбе за господство на морях и в колониях руководители британской политики стали далеко не сразу. Так, «…в 1898–1901 годах постоянно зондировалась возможность англо-германского союза, хотя до конкретных переговоров дело не дошло. В конце концов эти планы потерпели неудачу главным образом из-за того, что немцы думали: «Англия и так от нас никуда не денется; если англичане готовы договариваться уже сейчас, когда наш флот по большей части еще находится на бумаге, тем более сговорчивыми станут они, когда наши позиции на море усилятся» (Haffner S. Od Bismarcka к Hitlerovi. Praha, 1995. S. 60).

От этой иллюзии Берлин избавился лишь позднее — после того, как Великобритания в 1904 году разрешила свои колониальные противоречия с Францией и заключила с ней союз (Entente cordiale, «Сердечное согласие», ставшее основой Антанты), а три года спустя подписала соглашение о сотрудничестве и с Россией, пойдя на компромисс в вопросе о сферах влияния двух держав в Иране и Средней Азии. Тем не менее британцы не стремились к разрыву с Германией, стараясь наладить с ней корректные отношения. Камнем преткновения здесь была военно-морская программа Германии, и Лондон безуспешно добивался от кайзеровского правительства ее замораживания — в обмен на возможные компенсации в колониях. Впрочем, британцы не собирались поступаться ни пядью земли своей империи, предлагая Германии поживиться за счет португальских или бельгийских владений в Африке.

В феврале 1912 года в Берлин приехал британский министр обороны Роберт Холдейн, попытавшийся уговорить немцев умерить военно-морские амбиции. Вильгельм II и его канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег, в свою очередь, потребовали от Великобритании гарантий нейтралитета в случае войны на континенте, что противоречило планам Лондона, который годом раньше пошел на укрепление военного сотрудничества с Парижем. Миссия Холдейна не удалась. Шеф австро-венгерской дипломатии Алоис Эренталь незадолго до смерти с тревогой отмечал, что «…антагонизм между Германией и Англией вступает в более серьезную стадию, так что не исключено, что мы как верные союзники будем должны вступить в бой на стороне Германии». Опасения же Лондона объяснялись тем, что «…в 1914 году Германия несла угрозу не какой-то конкретной [британской] колонии…, а скорее общую угрозу, которую представлял собой немецкий флот для стратегически важных линий коммуникации и британской мировой торговли» (Joli, p. 181).

В то же время многие историки полагают, что «германская угроза» была во многом мифом, жертвами которого стали многие британцы, от ведущих политиков до простых обывателей. Найалл Фергюсон, считающий вступление Британии в Великую войну величайшей исторической ошибкой, доказывает, что Германия прекрасно понимала, что ей не суждено выиграть гонку вооружений с Британской империей. Так, в 1908 году немецкое издание Marine-Rundschau («Военно-морское обозрение») писало: «Нанести поражение Британии сможет лишь держава, которая овладеет британскими морями. Для этой цели ей понадобится флот, который не только был бы равен Royal Navy по общему числу кораблей, но и имел бы над ним перевес в тяжелых крейсерах. Германия, замкнутая между Францией и Россией, должна судержать крупнейшую сухопутную армию в мире… Очевидно, у германской экономики нет возможностей одновременно финансировать строительство флота, который по своей численности мог бы превзойти британский» (Цит. по: Ferguson N. Nest’astna valka. Praha, 2004. S. 103). Агрессивных намерений в отношении Британии у Германии не было: основным конфликтным узлом для этой страны по-прежнему оставались отношения с Францией, стремившейся к реваншу за поражение 1870 года. Когда 1 августа 1914 года Вильгельм II получил известие (позднее оказавшееся ложным) о том, что британское правительство готовится объявить о своем нейтралитете, он приказал принести шампанское. Однако радовался император преждевременно.

Отношения Германии с Россией накануне Первой мировой войны были еще более сложными и запутанными, чем с Великобританией. Еще при Бисмарке, в 1887 году, обе империи заключили так называемый «перестраховочный договор», согласно которому, «…если одна из высоких договаривающихся сторон окажется в состоянии войны с третьей державой, другая сторона сохранит по отношению к первой благожелательный нейтралитет и приложит все усилия к тому, чтобы конфликт был локализован. Это обязательство не касается войны против Франции или Австрии, которая возникла бы в случае, если бы одна из… сторон напала на одну из указанных держав». Кроме того, по секретному протоколу Германия брала на себя обязательства сохранять благожелательный нейтралитет в случае войны России в защиту входа в Черное море (т. е. Босфора и Дарданелл) от посягательств иностранных держав. Однако после ухода «железного канцлера» договор продлен не был, поскольку его положения перестали соответствовать стратегическим целям германской политики.

В 1896 году адъютант принца Генриха (брата Вильгельма II) Мюллер составил для своего шефа служебную записку, в которой обосновал два тезиса. Первый — война с Британией без предварительного надлежащего роста германской военной мощи, прежде всего на морях, потребовала бы объединения усилий Германии с рядом других держав, в том числе с Россией. Второй — такая ситуация даже в случае победы не принесла бы Германской империи больших выгод, поскольку при этом «…Германия дорого платит за право иметь колонии и получает взамен чудовищное усиление России». Против сближения с Россией выступал и адмирал Альфред фон Тирпиц, ставший инициатором и вдохновителем программы обновления кайзеровского флота. Однако поскольку перспективы отношений с Англией были по-прежнему неясны, немецкая дипломатия на рубеже XIX–XX вв. предпочитала вести по отношению к России сложную игру, в которой союз двух держав все-таки рассматривался в качестве одного из возможных вариантов развития событий. Бернгард фон Бюлов, канцлер Германии в 1900–1909 годах, писал: «Отношения с Россией остаются первым пунктом нашей внешней политики… Считаю полезным улучшение [этих] отношений».

Более того: в июне 1905 года, во время встречи с Николаем II на яхтах в балтийском Бьёрке, кайзеру удалось убедить царя подписать новый союзный договор. В пункте первом этого документа говорилось о том, что каждая из сторон обещает, в случае нападения на другую сторону, прийти на помощь своей союзнице в Европе всеми сухопутными и морскими силами. Далее отмечалось, что обе державы в таком случае обязуются не вступать в сепаратные соглашения с противником одной из них. При этом Россия брала на себя обязательство не сообщать Франции о подписанном соглашении до его вступления в силу. Этот момент, в свою очередь, должен был наступить только после подписания мирного соглашения между Россией и Японией, которые находились тогда в состоянии войны. Стремясь преодолеть колебания нерешительного царя, Вильгельм II даже пообещал сколотить «континентальный альянс», присоединив к союзу Германии и России… Францию, что, учитывая характер франкогерманских отношений, было совершенно нереально. Это вскоре поняли и в Петербурге, и в ноябре 1905 года Николай II предложил германскому императору дополнить договор поправкой, согласно которой его первая статья не вступала в силу в случае войны Германии с Францией. Это не устраивало Берлин, и Бьёркский договор в конце концов так и остался пустой декларацией.

В первые годы XX века, с одной стороны, понемногу сглаживались противоречия между Россией и Великобританией из-за соперничества в Центральной Азии и на Дальнем Востоке, которые ранее несколько раз ставили обе державы на грань войны. С другой стороны, в Берлине больше не разделяли мнения Бисмарка о том, что «…весь восточный вопрос не стоит костей и одного померанского гренадера». Активность Германии на Балканах и Ближнем Востоке возрастала, что беспокоило как Великобританию, так и Россию. В этом отношении политику Германской империи можно назвать близорукой: немцы сами подталкивали своих западных и восточных соседей друг к другу.

Внешнеполитический курс Берлина по отношению к Российской империи строился на желании оттеснить русских подальше от европейских дел, заинтересовав их колониально-экспансионистскими проектами на Ближнем и Дальнем Востоке, где интересы России неизбежно пересекались с британскими, что было выгодно Германии. В мае 1912 года во время очередной русско-германской встречи на высшем уровне Вильгельм II вступил в длительную беседу с министром иностранных дел России Сазоновым, которому, по воспоминаниям последнего, в частности, сказал: «Желтая опасность не только не перестала существовать, но стала еще грознее прежнего и, конечно, прежде всего для России… Вам остается только одно — взять в руки создание военной силы Китая, чтобы сделать из него оплот против японского натиска… Задачу эту может взять на себя одна только Россия, которая к тому предназначена, во-первых, потому, что она более всех заинтересована в ее выполнении, а во-вторых, потому, что ее географическое положение ей прямо на нее указывает» (Сазонов, с. 54). На это русский дипломат возразил императору: «Россия граничит с Китаем на протяжении приблизительно восьми тысяч верст, и… одного этого обстоятельства достаточно, чтобы она не стремилась к созданию на своих границах… могущественной иноземной силы, которая могла бы легко обратиться против нее самой» (Там же).

Несмотря на попытки найти общий язык с Россией, германский генеральный штаб давно учитывал возможность одновременной войны на западе и востоке. Из этого исходил «план Шлиффена», в соответствии с которым действовали германские войска в начале Первой мировой войны. В качестве главного противника Германии генерал-фельдмаршал фон Шлиффен, занимавший до 1906 года должность начальника генштаба, рассматривал Францию. «Германия должна сосредоточиться на одном неприятеле, — писал он, — самом сильном и опасном, каковым [для нее] может быть только Франция». России отводилась роль второго противника, активные действия против которого могли быть развернуты только после разгрома Франции. Такой подход объяснялся не только чисто военными соображениями, но и тем, что в Берлине понимали: непосредственных поводов для военного столкновения у Германии и России почти не было, даже если учитывать описанную выше активность немцев на Балканах и Ближнем Востоке и ряд экономических противоречий между двумя странами.

Сам по себе достаточно справедлив риторический вопрос современного российского историка: «Какие у России с Германией (не Австро-Венгрией) были такие уж острые разногласия, чтобы из-за них хвататься за оружие? По существу, никаких» (Истягин Л. Г. Диалектика факторов с исторической дистанции. В сб.: Пролог…). Можно сказать, что обе державы стали в какой-то мере жертвами заключенных ими союзов с третьими странами: Германия — с Австро-Венгрией, Россия — с Сербией и Францией. После сараевского убийства, когда стало ясно, что в Вене намерены во что бы то ни стало примерно наказать Сербию, Германия была вынуждена поддержать своего союзника, т. к. разрыв с дунайской монархией, как уже не раз говорилось, грозил бы Берлину политической изоляцией. В свою очередь Россия, оставаясь на протяжении четверти века верной союзу с Францией, обрекла себя на неприятельские отношения с Германией, поскольку разрешение германо-французских противоречий мирным путем после 1870 года не представлялось возможным.

Рассуждения о том, кто более всего виновен в том, что соперничающие державы наконец сошлись в решающей схватке, представляются непродуктивными. Давно уже поставлен под сомнение тезис, выдвинутый в 1960-е годы немецким историком Фрицем Фишером, о намеренном планировании Германией европейской войны как следствии Weltpolitik, развернутой Берлином при Вильгельме II. Безусловно, Германия активно боролась за укрепление своего положения среди великих держав, но эти усилия были ничуть не интенсивнее, чем, к примеру, политика Франции, направленная на формирование прочного антигерманского союза с Россией и Великобританией, или стремление России к доминированию на Балканах. Категорические заявления о том, что «…июльский кризис (а значит, и Первая мировая война. — Я. Ш.) был инициирован политикой Австро-Венгрии и Германии» (Игнатьев А.В. Внешняя политика России 1907–1914 гг. Тенденции. Люди. События. М., 2000. С. 209), столь же далеки от истины, как и утверждения прогермански настроенных историографов, обвиняющих в разжигании Великой войны исключительно Россию и ее клиента Сербию.

Немецкая сатирическая карта Европы времен Первой Мировой войны

Немецкая сатирическая карта Европы времен Первой Мировой войны

Главная «вина» Германии заключалась в том, что ей удалось победить Францию в войне 1870–1871 годов, нажив себе тем самым смертельного и непримиримого врага. Именно франко-германское противостояние стало фактором, оказавшим влияние почти на все политико-дипломатические комбинации в Европе конца XIX — начала XX века. Разгром армии Наполеона III при Седане оказался первым ходом в колоссальной шахматной партии, завершившейся в июле 1914 года матом всему «европейскому концерту держав».

* * *

Россия.  Событием, оказавшим решающее влияние на формирование внешней политики России в конце XIX — начале XX века, стал Берлинский конгресс 1878 года, на котором империя Романовых лишилась многих плодов победы над Турцией, а значит — не смогла добиться положения державы, однозначно доминирующей на юго-востоке Европы. Это дипломатическое поражение привело к резкому ухудшению отношений с Австро-Венгрией, которая стала восприниматься в Петербурге как основной соперник России в борьбе за Балканы. Неспособность обеих держав достичь компромисса в балканском вопросе, несмотря на временное улучшение русско-австрийских отношений в 1897–1908 годах, вызвала трения между Россией и Германией как союзником дунайской монархии. Это, в свою очередь, способствовало дальнейшему сближению Петербурга с Парижем, а затем и с Лондоном, и окончательному расколу Европы на два военно-политических блока. Таковы были для России основные долгосрочные политические факторы, предопределившие в конечном итоге ее участие в Первой мировой войне.

Факторы среднесрочные, как уже говорилось, возникли как следствие дипломатических кризисов 1908–1913 годов. Россия не могла быть довольна их результатами: в 1909 году под давлением Берлина она уступила в вопросе о Боснии, а в период балканских войн не смогла извлечь сколько-нибудь ощутимые выгоды из изменившейся ситуации на юго-востоке Европы. К тому же единственным надежным союзником России в этом регионе, если не считать крохотной Черногории, являлась Сербия, и боязнь потерять этого союзника нельзя сбрасывать со счетов, говоря о мотивах, которые привели царское правительство летом 1914 году к роковому решению. Более того, Балканы были тем регионом, где Петербург не мог в полной мере положиться на западных партнеров: по крайней мере один из них, Британия, не желал изменения статуса проливов (через которые был запрещен проход военным кораблям всех стран) и появления русского флота в Средиземном море.

Наконец, проигранная в 1905 году война с Японией и дипломатическое поражение России в Боснии, тяжело перенесенное патриотически и панславистски настроенной русской общественностью, поставили во главу угла вопрос о престиже страны, ее репутации в глазах союзников и даже о сохранении Россией статуса великой державы. Об этом, в частности, писал в ноябре 1913 года в докладе Николаю II министр иностранных дел Сазонов, отмечавший, что «…во Франции и Англии укрепится опасное убеждение, что Россия готова на какие угодно уступки ради сохранения мира. Раз такое убеждение укрепится в наших друзьях и союзниках, без того не очень сплоченное единство держав Тройственного Согласия (Антанты. — Я. Ш.) может быть окончательно расшатано, и каждая из них будет стремиться искать обеспечения своих интересов в соглашениях с державами противоположного лагеря». Это очень важный психологический момент, характерный для поведения европейских держав в канун Великой войны: ни Антанта, ни Тройственный союз не рассматривались их участниками как действительно прочные конструкции. Каждый подозревал своих союзников в том, что в критический момент они не выполнят своих обязательств и даже перейдут на другую сторону. Основания для этого давало не только поведение Италии, давно уже ставшей слабым звеном в коалиции Центральных держав. Вот как оценивал выбор, стоящий перед его страной, германский канцлер Бетман-Гольвег в разговоре со своим другом Куртом Рицлером в самом начале кризиса — 6 июля 1914 года: «Это наша вечная дилемма, связанная с любыми действиями австрийцев на Балканах. Если мы поддержим их, они скажут, что мы втянули их [в конфликт]. Если мы дадим им противоположный совет, они скажут, что мы бросили их в беде. Потом они сблизятся с западными державами, чьи объятия открыты, а мы потеряем последнего существенного союзника» (Цит. по: Clark, р. 422).

Благодаря этому фактору всеобщего взаимного недоверия и ощущению собственной изолированности логика действий Германии, России и Австро-Венгрии летом 1914 года оказалась удивительно схожей. И в Вене, и в Берлине, и в Петербурге очередному балканскому кризису придавали значение «последнего боя», решительного испытания своей страны на прочность. Соответствовали ли подобные представления действительности? В случае с Австро-Венгрией — скорее да, с Германией и Россией — скорее нет. Как уже отмечалось, для дунайской монархии статус великой державы и сохранение собственной, пусть и ограниченной, сферы влияния в Европе в значительной степени служили залогом внутренней стабильности и удержания государственного единства. Российская империя тоже не избежала межнациональных конфликтов (можно вспомнить хотя бы польскую и финскую проблемы), но их острота не шла ни в какое сравнение с конфликтами между народами Австро-Венгрии.

Здание российской государственности в 1914 году стояло на более прочной основе, чем монархия Габсбургов. Поэтому новый компромисс на Балканах, если бы Николай II решился пойти на него в 1914-м во имя сохранения мира, хоть и вызвал бы, наверное, правительственный кризис и националистическую истерику в Думе, но вряд ли привел бы к более серьезным последствиям. Ведь «…на карту были поставлены жизненные интересы не России, а [габсбургской] монархии, для которой речь шла о целостности и самом ее существовании» (Исламов Т. М. Австро-Венгрия в Первой мировой войне// Новая и новейшая история. 2001. N2 5. С. 17). Не говоря уже о том, что повод для защиты собственных интересов — убийство наследника престола — у Австро-Венгрии был более чем весомым. Мир в 1914 году был куда более выгоден для России, чем война. Утверждение известного журналиста и издателя Алексея Суворина, полагавшего, что Российская империя поднимется «…только удачной войной с кем-нибудь, все равно с кем», являлось следствием заблуждения, к сожалению, разделявшегося значительной частью русской общественности. Сыграли свою роль и субъективные факторы: ни в России, ни в Австро-Венгрии не оказалось влиятельных политиков, склонных к компромиссу, который помог бы сохранить лицо обеим державам и спас Европу от катастрофы. Наиболее выдающиеся государственные деятели обеих империй, выступавшие против военных авантюр — Франц Фердинанд и Столыпин, — к тому времени ушли из жизни.

Вопрос о неготовности русской армии к Первой мировой войне достаточно подробно исследован. Приведем лишь основные факты, свидетельствующие о том, что поражения, которые потерпели русские войска на германском фронте в 1915–1917 годах, были, по сути дела, предопределены. С одной стороны, накануне войны русская армия, включая обученных резервистов, была крупнейшей в мире (5,6 млн человек против 4,9 млн у Германии, занимавшей второе место). В 1908–1914 годах Россия имела самые крупные среди великих держав военные расходы. С другой же стороны, стартовая позиция Российской империи в гонке вооружений, развернувшейся в первые годы XX века, оказалась гораздо хуже, чем у Германии и в какой-то степени даже у Австро-Венгрии. Неудачная война с Японией практически лишила Россию военного флота; о состоянии же армии генерал Поливанов, в то время помощник военного министра, говорил на закрытом заседании Государственной Думы в апреле 1912 года: «Не хватало почти половины комплекта обмундирования и снаряжения… винтовок, снарядов, обозов, шанцевого инструмента, госпитальных запасов; почти совсем не было… гаубиц, пулеметов, горной артиллерии, полевой, тяжелой артиллерии, искровых телеграфов, автомобилей… Скажу коротко: в 1908 году наша армия была небоеспособной». Хотя позднее ситуация заметно улучшилась, к 1914 году были исправлены далеко не все вопиющие недостатки. В частности, сохранялась острая нехватка артиллерии: к началу войны в составе русской пехотной дивизии были семь батарей полевой артиллерии, в германской же дивизии — 14. Так называемая «Большая программа перевооружения» была принята накануне войны, причем осуществить ее планировалось не ранее 1917 года.

Еще менее совершенным выглядело армейское командование и руководство военного ведомства во главе с коррумпированным министром Сухомлиновым, на котором лежит значительная доля вины за недостаточную подготовку русских войск к боевым действиям. Тем более авантюристическим выглядит решение Николая II и его правительства вступить в войну, которую, исходя хотя бы из чисто военных соображений, стоило оттянуть по меньшей мере на несколько лет. Это решение было продиктовано ложно истолкованными государственными интересами, соображениями престижа и чести, великодержавными и панславистскими настроениями русской политической и военной элиты. В ура-патриотическом хоре потонули голоса немногих здравомыслящих политиков. Одним из них был русский посол в Японии барон Розен. В январе 1914 года он говорил, выступая в Петербурге перед членами Государственного совета: «Уже два десятилетия Европа живет под режимом двух союзов, в которые две непримиримо враждебные державы (Франция и Германия. — Я. Ш.) сумели втянуть остальные большие державы… Единственный выход — либо в устранении этого коренного антагонизма, интересам России совершенно чуждого, либо в вооруженном столкновении, от которого России, всегда верной принятым на себя обязательствам, отклониться будет невозможно».

Сербия.  Главная союзница России на Балканах, Сербия, вовсе не была «невинной овечкой», жертвой агрессивности и экспансионизма Габсбургов, как о том в августе 1914 года трубили русские и французские газеты. После дворцового переворота 1903 года и избавления от экономической и политической зависимости от Австро-Венгрии внешняя политика Белграда становилась все более энергичной и направленной на объединение всех южных славян под властью династии Карагеоргиевичей. «Идеалом [сербских националистов] была территория империи Стефана Душана, наиболее выдающегося сербского правителя средневековья. Националистов воодушевлял тот прогресс, которого Сербия добилась за последнее время. В результате балканских войн численность населения королевства выросла с 2,9 млн человек до 4,4 млн. Таким образом, несмотря на глубокое разочарование, вызванное аннексией Боснии и Герцеговины Габсбургами, страна достигла многого…» (Jelavich, vol. II, рр. 109–110).

После того, как в результате балканских войн Турция была фактически вытеснена из Европы, а Болгария заметно ослаблена, основным противником Сербии стала Австро-Венгрия. Рассчитывать на осуществление великосербской мечты в результате стихийного распада государства Габсбургов в Белграде пока не могли: даже среди сербского населения монархии, несмотря на рост радикально-националистических настроений, вплоть до 1914 года преобладала лояльность по отношению к Габсбургам. Для этого имелись главным образом экономические причины: с материальной точки зрения сербам в Австро-Венгрии жилось лучше, чем в Сербии, которая оставалась одним из самых бедных государств Европы. Поэтому добиться своей стратегической цели белградское правительство могло только после военного поражения дунайской монархии. Нанести его Габсбургам в одиночку Карагеоргиевичи были не в состоянии, посему подключение главного сербского союзника, России, к конфликту с Австро-Венгрией являлось составной частью внешнеполитической стратегии Белграда. «Объективно, ей (Сербии. — Я. Ш .) такая война была больше необходима, чем монархии, только военное поражение последней открывало шансы на присоединение к Сербии населенных сербами, хорватами, словенцами земель Венгрии и Австрии» (Исламов. Австро-Венгрия в первой мировой войне, с. 18). Всемерное укрепление союза с Россией, пропаганда великосербских и панславистских идей среди славянского населения Австро-Венгрии, перевооружение и интенсивная боевая подготовка сербской армии — все эти цели преследовала националистическая группировка «Народна одбрана», созданная в 1908 году. Ее членами были многие министры королевского правительства, деятели основных политических партий страны и почти вся сербская военная верхушка.

Наиболее радикальная часть военных создала позднее тайную организацию «Черная рука» («Объединение или смерть»), причастную к подготовке террористов, осуществивших сараевское убийство. Однако в 1913–1914 годах ситуация на сербской политической сцене складывалась не в пользу национал-радикалов. Деятельность «Черной руки» беспокоила принца-регента Александра, фактического главу государства при престарелом короле Петре, и премьер-министра Пашича, считавшего, что время для решающего столкновения с северным соседом еще не пришло. Даже соглашение о военно-политическом сотрудничестве с Россией, заключенное в январе 1914 года, не гарантировало сербам успех в возможной войне по целому ряду причин. К ним относились и недостаточная боеготовность сербской армии, и нестабильная политическая обстановка в самой Сербии, и, наконец, отсутствие у белградских политиков стопроцентной уверенности в том, что в случае очередного кризиса Россия не сделает выбор в пользу мира, как в 1909 году.

Исходя из вышеприведенных соображений, а также опасаясь нового военного переворота, принц-регент и сербское правительство попытались приструнить чересчур ретивых активистов «Черной руки». Была создана альтернативная группировка лояльных престолу офицеров во главе с Петаром Живковичем (так называемая «Белая рука»), в задачу которой входила постепенная нейтрализация полковника Димитриевича и его сторонников. Борьбу против организации «Объединение или смерть» поддержала и Россия, в том числе русский посол в Белграде Николай Гартвиг, известный своими панславистскими убеждениями и горячей симпатией к сербам. Русское правительство было заинтересовано в стабильном развитии союзной страны и потому предпочитало умеренного националиста Пашича опасному радикалу Димитриевичу. К тому же у российской монархии, которой не понаслышке было известно, что такое политический терроризм, вызывала тревогу склонность «Черной руки» к подпольно-террористическим методам борьбы за осуществление своих целей.

Печать организации «Черная рука» с девизом — «Единство или смерть»

Печать организации «Черная рука» с девизом — «Единство или смерть»

Не стоит, однако, переоценивать усилия официального Белграда по обузданию «Черной руки». Во-первых, эти усилия диктовались внутриполитическими соображениями, а не желанием улучшить отношения с Австро-Венгрией, против которой была прежде всего направлена деятельность радикалов. Во-вторых, убеждения высшего сербского руководства не слишком сильно отличались от взглядов Димитриевича-Аписа и его друзей. Победоносные балканские войны довели националистические настроения в Сербии, можно сказать, до точки кипения. К тому же в Белграде понимали, в сколь непростое положение попала Россия на Балканах, где именно Сербия оказалась единственным, помимо Черногории, союзником Петербурга. Такая ситуация была, несомненно, выгодной для сербов: уже не Белград действовал с оглядкой на Петербург, а Петербург — чем дальше, тем в большей степени — учитывал интересы и пожелания Белграда. Хвост понемногу начал вертеть собакой. Ситуация, сложившаяся к лету 1914 года в русско-сербских отношениях, была зеркальным отражением связей германо-австрийских: в обоих случаях сильный партнер был вынужден идти на поводу у слабого. «Не всегда великие были ведущими, а малые ведомыми, зачастую инициатива исходила от последних, они же создавали… конфликтные ситуации, усиливая общую напряженность в континентальном и глобальном масштабах» (Исламов Т. М. Восточноевропейский фактор в исторической перспективе. В сб.: Пролог… С. 47).

У сербов были причины желать войны с Австро-Венгрией при поддержке России — но не войны мировой. Удивительная особенность Первой мировой вообще заключается в том, что в момент начала этой войны ее не хотел почти никто из лидеров великих и малых держав — но она тем не менее началась. Трудно не согласиться с выводами Кристофера Кларка: «Начало войны в 1914 году — это не детектив Агаты Кристи, в конце которого мы находим виновника, стоящего над трупом с дымящимся пистолетом в руке. В этой истории нет такого пистолета; точнее, он есть в руках каждого из основных персонажей. Если смотреть на вещи таким образом, война видится как трагедия, не как преступление… Кризис, который в 1914 году привел к войне, явился плодом определенной политической культуры. Но он носил также многосторонний характер, делающий его самым сложным событием современной истории. Вот почему споры о причинах Первой мировой войны продолжаются и через сто лет после того, как Гаврило Принцип произвел два своих роковых выстрела» (Clark, р. 561).

* * *

Великобритания и Франция.  Стратегические цели внешней политики двух западных держав были практически неизменными на протяжении многих десятилетий. Франция после поражения в войне 1870–1871 годов с Германией не переставала мечтать о реванше и возвращении потерянных Эльзаса и Лотарингии. Англия, которая еще в середине XIX века стала обладательницей крупнейшей колониальной империи и господствовала на морях, стремилась к сохранению и упрочению этого положения, которое, однако, к концу столетия оказалось под угрозой со стороны держав, стремившихся к переделу мира. В результате «…британское правительство осознало, что Великобритания — империя, находящаяся в обороне, и ее ресурсов может и не хватить для защиты столь крупных приобретений» (Joli, р.177). Однако долгое время не было ясно, кто станет главным соперником Лондона в борьбе за мировое господство.

До середины 1890-х складывалось впечатление, что таким соперником — во всяком случае, в Африке и Юго-Восточной Азии — будет Франция. Острые противоречия между британскими и французскими интересами при разделе африканских колоний несколько раз едва не привели к вооруженному столкновению. К тому же до начала XX века французский военно-морской флот был вторым по величине после английского. Однако на рубеже веков внешнеполитические приоритеты Парижа определились окончательно: первое место в списке задач французской политики заняло сведение счетов с Германией. Шансы Франции добиться этой цели возросли после заключения в 1891–1893 годах соглашений с Россией, оформивших военно-политический союз двух стран. Тем самым было покончено с изоляцией Французской республики, сохранявшейся на протяжении более чем 20 лет. Заметное снижение доли ассигнований на флот при общем росте военных расходов Франции показывало, что в Париже уже не намерены бороться с Англией за колонии, а предпочитают как следует подготовиться к войне на континенте.

Сближение между Великобританией и Францией привело к возникновению в 1904 году «Сердечного согласия». Колониальные споры в Африке и Азии были разрешены. Кроме того, в рамках англофранцузских договоренностей Лондон обязался провести реформу своих до той поры незначительных сухопутных сил — с тем, чтобы в случае необходимости иметь возможность послать на континент экспедиционный корпус для поддержки французов. Впрочем, вплоть до 1911 года условия военного сотрудничества между двумя державами не были сформулированы достаточно четко, и даже после этого либеральное правительство Великобритании предпочитало делать вид, что не связано никакими обязательствами на континенте. Как бы то ни было, Франция добилась дипломатического прорыва: теперь ее союзниками являлись крупнейшая морская (Британия) и одна из крупнейших сухопутных (Россия) держав. К тому же после разрешения итало-французского спора вокруг Туниса Париж и Лондон стали обхаживать Италию, стремясь оторвать ее от союза с Германией и Австро-Венгрией. Центральные державы были озабочены укреплением франко-британо-итальянского морского сотрудничества в Средиземноморье.

Западные союзники неодинаково относились к своим потенциальным противникам — Берлину и Вене. Франко-германская вражда оставалась константой европейской политики. Это лишний раз подтвердил марокканский кризис 1911 года, когда борьба Франции и Германии за влияние в этой далекой стране едва не привела к войне в Европе. Англичане не были настроены столь решительно не оставляли попыток наладить с Берлином конструктивный диалог. К Австро-Венгрии же в Лондоне относились достаточно ровно и даже благожелательно. Во всяком случае, серьезных противоречий между обеими странами не возникало, и в августе 1914 года, провожая покидавшего Вену английского посла Банзена, Берхтольд посетовал: «Мне кажется абсурдным, что столь добрые друзья, как Англия и Австрия, находятся в состоянии войны». Англо-русские противоречия до некоторого времени оставались не менее, а может быть и более серьезными, чем англо-германские. Во время русско-японской войны Великобритания была полностью на стороне Японии, которой предоставляла разнообразную помощь. В то же время союзница России Франция не оказала Петербургу сколько-нибудь существенной поддержки — как из-за недостатка возможностей, так и стремясь избежать трений с Лондоном. Отношения между Россией и Англией после этого оставались настолько неприязненными, что заключение в 1907 г. русско-британского договора стало настоящей международной сенсацией. Тем не менее о прочном русско-британском союзе вплоть до 1914 года говорить не приходится: договор 1907 года касался лишь раздела сфер влияния в Иране и Средней Азии. Из всех соглашений, связавших между собой Великобританию, Францию и Россию, полноценным союзом могло быть названо лишь русско-французское.

Для России и Британии их взаимный союз не выглядел жизненно важным. Его существование было вызвано тем, что, с одной стороны, в Петербурге отдали предпочтение европейской, особенно балканской политике перед дальнейшей экспансией на Ближнем и Дальнем Востоке, а с другой — в Лондоне решили, что борьба с Германией принесет «туманному Альбиону» больше выгод, чем соперничество с Россией на азиатских просторах. Видимо, сыграла свою роль инерция мышления британских государственных деятелей и дипломатов, со времен Людовика XIV привыкших с подозрением смотреть на континент, стремясь не допустить там чрезмерного усиления той или иной державы. Поскольку казалось, что имперская Германия претендует на роль европейского гегемона, именно против нее — пусть и без особого желания — должен был выступить британский лев. Немалую роль в этом выборе сыграли и субъективные факторы — в частности, то, что во главе британского внешнеполитического ведомства с 1905 года находился Эдвард Грей, склонявшийся к союзу с Францией и Россией. В окружении Грея доминировала группа резко антигермански настроенных дипломатов, среди которых выделялся сотрудник Западного департамента Айра Кроу. В 1907 году он составил «Меморандум о текущем состоянии взаимоотношений с Францией и Германией», в котором «…с беспощадной логикой и в открытой манере противостоял любым попыткам найти общий язык с Берлином» (Steiner, Zara S. and Nelson, К. Britain and the Origins of the First World War. L., 2003. Pp. 195 — 196. Германофобия Айры Кроу выглядит несколько пикантной, учитывая то обстоятельство, что его мать была немкой, сам он родился в Лейпциге, учился в Дюссельдорфе и говорил по-английски с заметным немецким акцентом). Этот документ во многом определил характер британо-германских отношений в последние годы перед войной.

Положение Франции было намного более простым и одновременно более сложным, чем у Британии. Простым — потому, что конфликт Франции с Германией выглядел неустранимым, и французское общество (равно как и немецкое) сознавало это. Можно сказать, что Франция знала своего врага в лицо и имела достаточно времени для подготовки к решающей схватке. Сложным — потому, что надеяться на реванш Франция могла лишь в случае поддержки со стороны Британии и России, а эта поддержка не была само собой разумеющейся. Поэтому именно Франция являлась душой Антанты. Французская дипломатия поддерживала скорейшую реализацию программы перевооружения русской армии и строительства стратегически важных железнодорожных магистралей в западных районах Российской империи. Франция поддерживала любые решительные действия России, следствием которых могла бы быть конфронтация с Центральными державами.

К началу балканских войн 1912–1913 годов Париж пересмотрел свою прежнюю дипломатическую стратегию, согласно которой возможное столкновение России с Австро-Венгрией — в отличие от конфликта с Германией — не рассматривалось Францией в качестве достаточного повода для вступления в войну. Осенью 1912 года, беседуя с русским послом в Париже, бывшим министром иностранных дел Александром Извольским, французский премьер (впоследствии президент) Раймон Пуанкаре заявил, что если в определенной ситуации Россия посчитает необходимой военную интервенцию против Австро-Венгрии, и если такая интервенция приведет к вмешательству Германии, «…французское правительство заранее готово признать эту ситуацию casus foederis (лат., повод для исполнения союзнического долга) и ни на момент не поколеблется в своей решимости выполнить союзнические обязательства по отношению к России» (Clark, р. 297).

Нельзя сказать, что западные державы желали этой войны, но обе они приняли ее: Великобритания — после долгих колебаний, Франция — практически сразу после того, как стало ясно, что Германия и Россия не намерены оставаться в стороне от австро-сербского конфликта.

Жребий брошен

Еще не были похоронены жертвы сараевского убийства, а «партия войны» в Вене уже поняла: случившееся — прекрасный шанс свести счеты с Сербией, раз и навсегда избавиться от опасного «балканского Пьемонта». «Сейчас или никогда» — под этим лозунгом выступили не только давний сторонник войны Конрад фон Гетцендорф, но и министры иностранных дел и обороны — Леопольд Берхтольд и Александр Кробатин. Шеф австрийской дипломатии хоть и советовал дождаться предварительных результатов расследования сараевского преступления, однако предупреждал, что «…в случае слишком долгого ожидания может быть упущен… момент, когда общественное мнение Европы находится под впечатлением злодейского убийства… Полное же игнорирование кровавой драмы (т. е. отсутствие решительных действий по отношению к Сербии. — Я. Ш.равнялось бы отказу от нашего статуса великой державы — со всеми вытекающими из этого неблагоприятными политическими и моральными последствиями».

Между тем расследование убийства эрцгерцога и его супруги продвигалось довольно быстро. Террористы, готовившие и осуществившие покушение, были задержаны или на месте, или несколько дней спустя. Поначалу члены «Млады Босны» хранили молчание, но затем один из них, Данило Илич, то ли из страха, то ли после того, как ему пообещали помилование, рассказал следователям все, что знал. (По иронии судьбы именно Илича вместе с еще двумя террористами впоследствии казнили. Остальные, в том числе Гаврило Принцип, были — одни благодаря смягчающим обстоятельствам, другие из-за несовершеннолетия — приговорены к длительным срокам тюремного заключения. Принцип, а также Чабринович и Грабеж умерли в 1916–1918 годах в тюрьме от туберкулеза.) Стало ясно, что к организации сараевского убийства причастна «Черная рука», однако никаких доказательств того, что убийцы Франца Фердинанда были связаны с официальными властями Сербии, обнаружить не удалось. Специальный следователь Франц Визнер, посланный в Сербию для расследования обстоятельств подготовки теракта, докладывал 13 июля: «Доказать и даже подозревать сербское правительство в том, что оно было осведомлено о покушении, либо участвовало в его осуществлении и подготовке, либо предоставило для него оружие, — не представляется возможным».

Сами сербские лидеры вели себя после гибели Франца Фердинанда вполне корректно: король и принцрегент даже выразили соболезнования Францу Иосифу. Правда, в Белграде царило приподнято-воинственное настроение, а националистическая сербская печать преподносила убийство как следствие агрессивной политики Вены по отношению к южным славянам. 10 июля неожиданно умер от сердечного приступа русский посол в Сербии Гартвиг — причем в тот момент, когда он находился на приеме у австрийского посла барона Гизля, которому пришел разъяснить позицию своего правительства. Эта смерть вызвала в Белграде новую волну антигабсбургской истерии: Вену подозревали в отравлении Гартвига, известного своим ярым панславизмом и просербской позицией.

В Вене были для начала решили уточнить позицию Германии: собирается ли она в случае военного столкновения прийти на помощь союзнику? Чтобы установить это, 4 июля в Берлин отправился секретарь министерства иностранных дел граф Александр Хойош. Он вез два документа: личное послание Франца Иосифа I Вильгельму II и наскоро переработанный с учетом изменившейся ситуации меморандум Мачеко. «Покушение на моего несчастного племянника, — писал старый император, — есть прямое следствие агитации русских и сербских панславистов, чьей единственной целью является ослабление Тройственного союза и разрушение моей империи… Речь идет о хорошо организованном заговоре, нити которого ведут в Белград… О примирении с Сербией… теперь и думать не приходится… Сербия должна быть исключена из числа политических факторов на Балканах». Ответ Вильгельма II и канцлера Бетман-Гольвега был обнадеживающим: Германия исполнит свои обязательства по отношению к дунайской монархии. В то же время в разговоре с австрийским послом Л. Сегени кайзер отметил, что «…с акцией [против Сербии] нельзя медлить», поскольку «Россия… еще совсем не подготовлена к войне и скорее всего не решится взяться за оружие».

Именно здесь Берлин совершил роковую ошибку, недооценив решимость России (а позднее и Британии) воевать. Тем не менее было и рациональное зерно в рассуждениях германского императора, советовавшего Вене не медлить с нападением на Сербию. Как отмечает чешский историк Алеш Скрживан, «…если бы… габсбургская монархия нанесла удар по Сербии сразу же после покушения, когда общественное мнение и европейские правительства еще находились под сильным впечатлением от террористического акта, для парижского и лондонского кабинетов было бы по меньшей мере весьма затруднительно настаивать на вступлении своих стран в войну на стороне России — если бы последняя решила поддержать своего балканского клиента силой оружия. Иными словами, в случае быстрых действий со стороны Австро-Венгрии можно было предполагать, хоть и без большой уверенности, что война останется локальной, без участия России…». Именно стремление к быстрой локальной войне, в которой Сербия будет разгромлена еще раньше, чем придет в движение «русский паровой каток», определяло действия венской «партии войны» в первые дни июльского кризиса.

Реализации этих намерений помешал ряд обстоятельств. Конраду, Берхтольду и их единомышленникам не удалось сразу привлечь на свою сторону премьер-министра Венгрии графа Тису, который не считал неизбежным военное разрешение конфликта с Сербией. «Тиса ясно сознавал, что эта война ничего хорошего не сулит ни монархии, ни Венгрии… Победа привела бы к усилению централизаторских устремлений венской камарильи, радикальному нарушению дуалистического равновесия… Он, как и вся венгерская политическая элита, в собственных национальных интересах решительно противился любым новым территориальным приобретениям как для самой Венгрии, так и для Австрии… Граф Тиса категорически возражал против захвата сербских территорий» (Исламов. Австро-Венгрия в Первой мировой войне, с. 24). Действительно, полная или частичная аннексия Сербии принесла бы Габсбургам еще несколько миллионов славянских подданных, в большинстве своем нелояльных. Тем самым под и без того непрочное здание дуализма была бы подведена мощнейшая мина. Возможное же триалистическое решение (создание под скипетром Габсбургов югославянского королевства, равноправного с Венгрией и Австрией) было похоронено вместе с убитым наследником престола.

7 июля на совещании совета министров Австро-Венгрии граф Тиса решительно выступил против войны. Но уже спустя неделю он сдался: 14 июля вместе с остальными членами совета премьер-министр Венгрии поддержал предложение предъявить Сербии ультиматум, составленный в самых жестких выражениях. На следующий день, выступая в нижней палате венгерского парламента, Тиса заявил, что война неизбежна. Очевидно, изменение его позиции было вызвано несколькими факторами. Среди них можно назвать полученные из Берлина заверения в верности Германии союзническому долгу (Тиса всегда отличался прогерманскими настроениями); позицию старого императора, склонявшегося к войне; аргументы одного из советников Тисы — графа Иштвана Буриана, считавшего, что если Австро-Венгрия не станет воевать с Сербией, это вызовет ощущение безнаказанности у Румынии, которая предъявит претензии на Трансильванию; наконец, усиление милитаристских настроений в Венгрии, где в пользу войны начали высказываться как деятели оппозиции, так и приверженцы самого Тисы.

Граф Иштван Тиса — венгерский политический деятель, премьер-министр Королевства Венгрия

Граф Иштван Тиса — венгерский политический деятель, премьер-министр Королевства Венгрия

Теперь осуществлению военных планов мешали другие обстоятельства. С некоторых пор значительной части личного состава вооруженных сил монархии — главным образом солдатам, призванным из сельской местности, — ежегодно в июле–августе предоставлялись отпуска, во время которых они могли помочь своим семьям в уборке урожая. Экономические преимущества этой меры были несомненны, однако обороноспособность монархии каждое лето оказывалась ослабленной. 1914 год не стал исключением, несмотря на то что сразу после сараевского убийства большая часть военнослужащих, имевших право на летние отпуска, еще находилась в своих подразделениях. Тем не менее отпуска отменены не были. В результате в середине июля Конраду фон Гетцендорфу доложили, что армейские корпуса, дислоцированные в Будапеште, Инсбруке, Граце, Аграме (Загребе), Кракове, Прессбурге (Братиславе) и Темешваре (Тимишоаре), не могут быть укомплектованы ранее 25 июля. Начать боевые действия против Сербии ранее этого срока монархия была не в состоянии.

Стремясь ввести в заблуждение страны Антанты, австро-венгерское руководство делало вид, что и не помышляет о военных приготовлениях. Многие военные, дипломаты и высшие чиновники демонстративно уехали в отпуска. Франц Иосиф находился на курорте в Бад-Ишле. (На другом австрийском курорте в это время проходил курс лечения сербский военачальник Радомир Путник, действительно обманутый показным спокойствием венских правящих кругов; позднее, когда началась война, старый император поступил с ним по-рыцарски, предоставив возможность спокойно вернуться на родину и встать во главе сербских войск.) Однако на Балльхаусплац кипела работа: здесь готовили такой ультиматум, согласиться с условиями которого и тем самым избежать войны Белград был бы не в состоянии. Один из сотрудников министерства иностранных дел вспоминал: «У меня было чувство, словно я нахожусь не в политическом ведомстве, а в мастерской художника. Должен был быть создан документ, призванный ошеломить мир…» 19 июля совет министров одобрил текст ноты. На следующий день она была разослана дипломатическим представительствам монархии за рубежом. Тогда же — когда документ уже находился в пути! — Берхтольд ознакомил с текстом императора. Франц Иосиф заявил, что нота составлена в слишком сильных выражениях, но ничего не возразил, когда министр коротко ответил ему: «Так было нужно». Вечером 20 июля австрийский посол в Сербии Гизль получил текст ультиматума, однако передать его сербскому правительству он должен был лишь 23-го. Здесь сыграло роль обстоятельство, благодаря которому развязка конфликта оказалась оттянута еще на несколько дней: продолжался визит президента Франции Пуанкаре в Россию, и в Вене не хотели, чтобы лидеры двух враждебных держав, узнав о демарше Австро-Венгрии, получили возможность без промедления выработать план совместных действий. Ультиматум нужно было вручить сербам уже после того, как Пуанкаре покинет Петербург.

* * *

«Господа, это не ультиматум, это вообще не дипломатический документ, а самый обыкновенный приказ по полку! Согласиться с такими требованиями не может ни одно государство на свете — война неизбежна!» Так заявил своим офицерам командир 88-го пехотного полка императорской и королевской армии граф Антон Берхтольд (родственник министра иностранных дел), ознакомившись с текстом ноты, который был накануне передан послом Гизлем правительству Сербии. В тот день, 24 июля 1914 года, это поняли все или почти все, кроме самых неисправимых оптимистов. Несколькими днями ранее, еще находясь в России, президент Франции Пуанкаре в разговоре с австрийским послом Сапари заявил, прозрачно намекая на Сербию и сараевское убийство, что «…правительство страны не может нести ответственность за действия, которые планировались кем-то на ее территории». А затем без обиняков добавил, что «…у Сербии есть друзья».

Ультиматум действительно почти не оставлял сербам пространства для маневра. Дунайская монархия сформулировала свои требования, в соответствии с которыми сербское правительство должно было, в частности: «…преследовать любые публикации…, общий тон которых направлен на подрыв территориальной целостности [австро-венгерской] монархии; …уволить с военной и административной службы всех лиц, виновных в ведении пропаганды против Австро-Венгрии, имена которых императорское и королевское правительство сообщит королевскому [сербскому] правительству…; согласиться с участием органов императорского и королевского правительства в преследовании на территории Сербии подрывного движения, направленного против целостности монархии». Последнее означало фактическую утрату Сербией значительной части своего суверенитета. Принять это условие белградское правительство не могло — но удивительно уже то, что оно согласилось почти со всеми остальными условиями.

Сербия явно не желала преждевременной войны — настолько, что когда текст ответа сербов, врученного послу Гизлю вечером 25 июля, стал известен Вильгельму II, тот с изумлением и видимым облегчением заметил: «Повода к войне больше нет». Кайзер советовал статс-секретарю министерства иностранных дел фон Ягову предложить австрийцам занять Белград (он находился в непосредственной близости от тогдашней границы) в качестве «города-заложника» и продолжать переговоры с сербами — но не воевать! Однако Вильгельм снова ошибся. Во-первых, оккупация габсбургской армией даже небольшого участка сербской территории уже означала бы войну. Во-вторых, в Вене хотели воевать, и отказ Белграда удовлетворить самое унизительное из требований монархии послужил австро-венгерскому руководству основанием для разрыва отношений и начала войны.

В тот момент, в отличие от первых дней июля, у Франца Иосифа и его советников уже не могло быть практически никаких, даже призрачных надежд на то, что Россия останется в стороне от конфликта. Время для локальной войны, если она была вообще возможна, оказалось упущено. Сразу после получения ультиматума, 24 июля, сербский принц-регент Александр обратился к Николаю II с просьбой о помощи: «Мы не в состоянии защитить себя сами… Мы умоляем Ваше Величество прийти нам на помощь как можно скорее… Мы искренне надеемся, что этот призыв найдет отклик в Вашем великодушном славянском сердце». На следующий день русское правительство постановило, что в случае, если Сербия подвергнется нападению, Россия выступит на ее стороне.

Но даже сознавая, что вступление России в войну может вызвать цепную реакцию, в результате которой великие державы, верные своим союзническим обязательствам, будут вынуждены воевать друг против друга, правящие круги Австро-Венгрии пошли ва-банк — чтобы победить или погибнуть. Как заметил граф Хойош, «…мы не хотим быть «больным человеком Европы», лучше уж быстрая смерть». Такая позиция могла бы даже показаться смелой и рыцарски-благородной, хоть и несколько анахроничной (как, впрочем, очень многое в австро-венгерской монархии в начале XX века), если бы ставкой в безумной игре, затеянной Веной, не были миллионы жизней. Воистину, «…был ли еще во всемирной истории случай, когда столь трагическое решение было принято со столь преступным легкомыслием?» (Кайзеры, с. 535). Однако тот же упрек в легкомыслии можно было адресовать и правящей верхушке по меньшей мере двух других великих держав — Германии и России.

Франца Иосифа, которому в августе 1914-го исполнилось 84 года, трудно заподозрить в авантюризме: для этого он был слишком опытен. В то же время старый император сохранял ясный разум, а пешкой в чужих руках он не был никогда. Если многие его министры и дипломаты действительно чувствовали себя в дни июльского кризиса как игроки, которым предстоит или сорвать крупный куш, или проиграться в пух, то самим монархом, судя по всему, руководили совсем иные чувства. Это были глубокий пессимизм и фатализм — следствие длинной череды политических поражений и личных потерь, понесенных Францем Иосифом за долгую жизнь. Утром 25 июля, в ожидании телеграммы из Белграда с ответом сербов, император, по воспоминаниям приближенных, заметно нервничал, но затем, когда все уже было ясно, неожиданно успокоился и в этом странном спокойствии подписал приказ о мобилизации против Сербии. «Я сделал всё, что мог, но теперь всё кончено», — печально, но по-прежнему спокойно сказал он Катарине Шратт, придя навестить ее в тот вечер.

* * *

Далее события развивались лавинообразно. С 11 часов утра 28 июля Австро-Венгрия находилась в состоянии войны с Сербией. В ответ на объявленную Францем Иосифом мобилизацию Николай II отдал приказ о частичной мобилизации четырех военных округов — Московского, Киевского, Одесского и Казанского. (Нужно отметить, что в июле военные приготовления Австро-Венгрии велись исключительно против Сербии, никаких передвижений войск у русской границы не происходило.) Инициатива британского министра иностранных дел Грея, предложившего созвать конференцию великих держав для урегулирования конфликта, не нашла отклика в Вене и Берлине. «Это лишнее! — самоуверенно заявил Вильгельм II. — Я соглашусь участвовать [в конференции], только если Австрия попросит меня об этом, что маловероятно. По вопросам, касающимся чести и самой жизни, консультироваться не о чем». Руководство Германии, однако, полагало, что войны можно будет избежать, если Австро-Венгрия и Россия пойдут на прямые переговоры. В тот же день французский посол в Петербурге Морис Палеолог заверил Николая II, что в случае разрастания конфликта и подключения к нему Германии Россия может безусловно рассчитывать на выполнение Францией ее союзнического долга.

В ночь на 29 июля начался продолжавшийся несколько дней оживленный обмен телеграммами между кайзером и царем. Получив заверения Вильгельма II в том, что Берлин окажет давление на Вену с целью улаживания австро-сербского конфликта, Николай II 29 июля приостановил действие приказа о частичной мобилизации (которая, в свою очередь, проводилась только против Австро-Венгрии, но не против Германии). В тот же день в Лондоне министр Грей предупредил немецкого посла князя Лихновского, что Германия не вправе рассчитывать на нейтралитет Британии при любом развитии событий. Тем не менее Грей отказался дать Франции гарантии того, что в случае войны с немцами Англия будет на ее стороне: «Было бы нечестно вводить господина Камбона (французского посла в Лондоне. — Я. Ш.в заблуждение, заставляя его предполагать, что мы определились относительно того, что мы намерены предпринять в ситуации, возникновения которой все еще надеемся избежать».

30 июля немецкие дипломаты предприняли отчаянные, но безуспешные попытки заручиться гарантией британского нейтралитета в случае войны Германии с Францией. Одновременно канцлер Бетман-Гольвег тщетно пытался убедить Берхтольда в необходимости или пойти на прямые переговоры с Россией, или принять британское посредничество в конфликте с Сербией. Первый вариант, даже если бы Вена согласилась с ним, был не слишком привлекателен для Петербурга: там полагали, что разговаривать надо не с австрийцами, а с немцами. Еще 28-го числа Сазонов направил послу России в Лондоне графу Бенкендорфу телеграмму, в которой говорилось: «Мои беседы с германским послом укрепляют во мне предположение, что Германия поддерживает неуступчивость Австрии… Мне кажется, что Англия, более чем всякая иная держава, могла бы еще попытаться… побудить германское правительство к нужным шагам. Ключ положения находится, несомненно, в Берлине».

Здесь русская дипломатия допустила ошибку: именно прямые контакты с Австро-Венгрией, быть может, еще могли спасти мир. Ведь Германия, судя по тогдашнему настроению Вильгельма II и Бетман-Гольвега, вряд ли стала бы возражать против русско-австрийской договоренности. Однако руководители внешней политики России полагали, что злыми гениями ситуации являются кайзер и его окружение, подстрекающие Вену к агрессивным действиям против Сербии.

Тем временем военная машина набрала обороты, австрийские канонерские лодки и артиллерийские батареи уже подвергли обстрелу Белград (узнав об этом, в Петербурге Сазонов в разговоре с австрийским послом Сапари сорвался на крик). 30 июля Австро-Венгрия и Россия начали всеобщую мобилизацию. Французское правительство во избежание пограничных инцидентов, которые могли бы спровоцировать войну, а также стремясь убедить Британию в своем миролюбии и заставить ее поддержать Францию, приказало войскам отойти от германской границы на 10 км. 31 июля Германия объявила «состояние военной опасности», предшествующее всеобщей мобилизации. Германское правительство предъявило России ультиматум: не позднее чем через 12 часов прекратить мобилизацию — или вступить в войну с Германией. В тот же день ультиматум был послан и в Париж: Франции предлагалось в течение 18 часов объявить о своем нейтралитете. Ответ французского правительства звучал лаконично: «Франция будет действовать в соответствии со своими интересами». В 5 часов 15 минут вечера во Франции была объявлена всеобщая мобилизация.

1 августа вместо ответа России на немецкий ультиматум кайзер получил последнюю отчаянную телеграмму «дорогого Ники» — Николая II: «Понимаю, что ты вынужден провести мобилизацию, но хотел бы получить от тебя гарантии, подобные тем, которые я дал тебе: того, что эти меры не означают войну и что мы продолжим переговоры на благо наших стран и всеобщего мира… Наша проверенная временем дружба должна… помочь избежать кровопролития». «Немедленный положительный ответ твоего правительства (на ультиматум 31 июля. — Я. Ш.)  — единственный способ избежать бесконечного несчастья, — ответил кайзер царю. — До тех пор пока я не получу такого ответа, не могу обсуждать предложение, изложенное в твоей телеграмме». Мосты были сожжены: принять условия немецкого ультиматума для русского правительства означало подвергнуться еще большему унижению, чем во время боснийского кризиса. Фактор престижа неумолим: лучше война, чем новое дипломатическое поражение. Царь молчит, и через несколько часов Германия объявляет войну России.

Однако Вильгельм II 1 августа 1914 года вовсе не был так тверд, как может показаться. В последний момент он попытался избежать войны на два фронта, стремясь удержать вне игры не только Великобританию, но и Францию, и рассуждал о возможности изменить план боевых операций — с тем, чтобы перебросить большую часть войск не против Франции, как предполагал «план Шлиффена», а на восток, против России. Слишком поздно. Колоссальный военный механизм, к созданию которого сам кайзер приложил руку, уже начал жить по своим законам, не всегда подчиняясь воле политиков, даже облеченных высшей властью. Эта особенность нового типа войны, войны тотальной, которой стала Первая мировая, еще не раз проявится в следующие четыре года, и не только в Германии. Что до самого германского императора, то его поведение в дни июльского кризиса отражало всю неуравновешенность и изменчивость натуры Вильгельма: «На самом деле он никогда не желал всеобщей войны. Он хотел усилить позиции своей державы, поднять ее престиж…, но намеревался достичь этого скорее запугиванием других стран, чем войной с ними. Он жаждал гладиаторских почестей без поединка, и как только перспектива войны становилась слишком явной, как в Альхесирасе или Агадире (имеются в виду два франкогерманских кризиса вокруг Марокко. — Я. Ш.),  шел на попятный» (Кайзеры, с. 535). В 1914 году пойти на попятный Вильгельм не успел: ситуация слишком быстро вышла из-под контроля.

Лавина покатилась дальше. 2 августа Германия потребовала от Бельгии позволить немецким войскам использовать ее территорию для вторжения во Францию в соответствии с «планом Шлиффена». Тем самым под угрозу был поставлен нейтралитет Бельгии, гарантированный согласно договору 1839 года пятью великими державами — Великобританией, Францией, Австрией, Россией и самой Германией (Пруссией). Для Лондона такое нарушение бельгийского нейтралитета являлось неприемлемым, поскольку его следствием стал бы выход Германии к Ла-Маншу. Там скрепя сердце приняли решение: воевать, если немцы не оставят Бельгию в покое. В тот же день Центральные державы узнали новость, к которой они внутренне были давно готовы: Италия объявила о своем нейтралитете в начавшейся войне. Формальным предлогом для этого стало объявление Австро-Венгрией войны Сербии, противоречившее оборонительному характеру Тройственного союза.

Карикатура, изображающая борьбу и соперничество в Европе в 1914 году

Карикатура, изображающая борьбу и соперничество в Европе в 1914 году

3 августа Германия заявила, что находится в состоянии войны с Францией. В тот же день Бельгия отказалась удовлетворить требования Берлина. Немецкие войска перешли бельгийскую границу, начались боевые действия. Великобритания, преодолев последние колебания, 4 августа предъявила Берлину ультиматум: войска кайзера должны немедленно покинуть бельгийскую территорию, в противном случае правительство Его Величества объявит Германии войну. Берлин оставил британский ультиматум без ответа, после чего Лондон реализовал свою угрозу. Любопытно, что вступление Австро-Венгрии в войну с Россией, то есть столкновение двух держав, чье соперничество на Балканах не позволило избежать войны, формально произошло только 6 августа. Наконец, 12 августа союзники России, Великобритания и Франция, в свою очередь, объявили войну Австро-Венгрии. Начальник немецкого генштаба Гельмут фон Мольтке-младший писал в те дни своему австрийскому коллеге Конраду фон Гетцендорфу: «Началась борьба, итог которой определит ход мировой истории на следующие сто лет».

На фронтах

Австро-Венгрия готовилась к войне давно: первые планы совместных операций императорской и королевской армии и немецких войск против России начали разрабатываться еще в конце 1880-х годов — впрочем, лишь в самых общих чертах, на случай непредвиденного обострения международной ситуации. По мере изменения обстановки на Балканах в недрах генерального штаба (особенно после того, как его начальником стал Гетцендорф) появились более детальные разработки предполагаемых будущих кампаний против России, Сербии и даже Италии, хотя последняя все еще оставалась партнером Австро-Венгрии по Тройственному союзу.

В 1906 году начальником германского генштаба стал Гельмут фон Мольтке, племянник знаменитого фельдмаршала фон Мольтке, сыгравшего выдающуюся роль в победоносных для Пруссии войнах 1866 и 1870–1871 годов. Мольтке-младший и Конрад фон Гетцендорф тесно сотрудничали, их отношения можно охарактеризовать как дружеские. Мышление генералов было схожим: оба рассматривали политику как продолжение войны иными средствами, ставя с ног на голову известное определение Клаузевица. Оба пытались влиять на принятие ключевых решений монархами и политиками Центральных держав, причем австриец был в этом отношении куда активнее, чем его германский коллега. Оба считали неизбежным столкновение с Антантой и видели залог победы Центрального блока в тесном военном сотрудничестве его членов. 22 января 1909 года Мольтке впервые заверил коллегу, что Германия придет на помощь Австро-Венгрии в случае не только оборонительной, но и наступательной войны — то есть если нападение дунайской монархии на Сербию вовлечет в войну Россию. Это была очень широкая и до сих пор не практиковавшаяся трактовка германо-австрийского союзного соглашения.

Однако германские стратеги видели предстоящую войну иначе, чем австро-венгерские. Мольтке был сторонником «плана Шлиффена», хотя и внес в него некоторые коррективы. В Берлине по-прежнему считали первостепенной задачей быстрый разгром Франции с помощью флангового броска немецкой ударной группировки через Бельгию. Лишь после того, как французская армия будет разбита, Германия намеревалась перебросить значительную часть своих сил на восток, против России. 12 мая 1914 года, во время встречи с Гетцендорфом в Карлсбаде (Карловых Варах), Мольтке сообщил ему: «Мы надеемся покончить с Францией в течение шести недель с момента начала операции, или по крайней мере добиться к тому времени таких успехов, которые дадут нам возможность повернуть основные силы на восток». Это означало, что по меньшей мере полтора месяца австрийцы должны будут воевать с Россией и Сербией самостоятельно, лишь с минимальной поддержкой со стороны Германии.

Такое положение, во-первых, обрекало Австро-Венгрию на оборонительную войну на Восточном фронте (для ведения полномасштабных наступательных операций против России у нее не хватало сил), а во-вторых, ставило Вену в военную и политическую зависимость от Берлина. Однако заставить немецких стратегов изменить их давние планы Вена не могла: «план Шлиффена» считался (во многом заслуженно) блестящим произведением военной мысли, дававшим Германии шанс свести к минимуму невыгоды войны на два фронта. В свою очередь, в Берлине были заинтересованы в том, чтобы как можно большие силы австро-венгерской армии оказались брошены в первые дни войны против России, дабы дать возможность Германии быстро расправиться с Францией. Если Германия рассматривала дунайскую монархию на первом этапе войны как союзника, прикрывающего ей тыл в войне с Францией, то Австро-Венгрия, наоборот, хотела, чтобы немцы прикрыли ей тыл, пока она будет воевать с Сербией.

К лету 1914 года генштаб императорской и королевской армии располагал несколькими оперативными планами будущих военных действий. Один из них, «план Б» (Fall В), вступал в силу в случае локальной войны против Сербии и Черногории, на что в Вене уповали вплоть до начала августа. На юге, у границ неприятельских государств, развертывалась так называемая «Балканская минимальная группа» (Minimalgruppe Balkan, MGB) численностью в 10 дивизий. К ней после начала войны должны были присоединиться еще по меньшей мере 12 дивизий «отряда Б» (B-Staffel). Все эти силы, согласно «плану Б», переходили в наступление на Сербию с севера и запада, с тем чтобы в течение нескольких недель сломить сопротивление сербской армии и добиться победы. Вторая стратегическая разработка — «план Р» (Fall R) касалась войны с Россией. В этом случае B-Staffel должен был быть отправлен не к южным, а к восточным границам монархии, на подмогу уже размещенному там «отряду А» (A-Staffel) численностью до 30 дивизий. Лишь после соединения двух отрядов на русском фронте могли быть начаты локальные наступательные операции.

В действительности Австро-Венгрии с начала августа 1914 г. пришлось воевать одновременно как на Балканах, так и в Галиции. «План Б+Р», предусматривавший такую возможность, был, как ни странно, проработан Конрадом фон Гетцендорфом и его помощниками хуже всего, хотя именно война на два фронта давно уже представлялась наиболее вероятным вариантом развития событий. В результате, когда 6 августа Австро-Венгрия и Россия оказались в состоянии войны, 2-я австрийская армия под командованием генерала фон Бём-Эрмолли (тот самый «отряд Б») уже ехала на юг, на сербский фронт. Нужно было срочно перебросить ее на северо-восток, в Галицию, однако в генштабе боялись, что столь резкий маневр вызовет хаос на и без того перегруженных железных дорогах. Поэтому было принято, мягко говоря, странное решение: 2-й армии дали доехать до сербской границы, после чего она вновь погрузилась в эшелоны и отправилась через всю Венгрию — к границе русской! Эта неразбериха могла бы дорого обойтись монархии, но, на ее счастье, «русский паровой каток» разогревался очень медленно: из-за огромных расстояний и недостаточно густой железнодорожной сети, а также традиционной русской безалаберности мобилизация и переброска войск на фронт шла в России очень неспешно.

Активные боевые действия развернулись в Галиции в 20-х числах августа. Австро-венгерским войскам, левый фланг которых (в русской части Польши) прикрывала небольшая немецкая войсковая группа генерала Куммера, удалось потеснить русских под Красником и Комаровом, но восточнее Львова ситуация складывалась неудачно для австрийцев. К тому же части 2-й армии начали прибывать на галицийский фронт лишь к началу сентября. Возникла угроза выхода 3-й и 8-й русских армий во фланг и тыл наступающим к северу от Львова австро-венгерским частям. Верховное командование монархии (АОК) вынуждено было начать отступление. К середине сентября Восточная Галиция находилась в руках русских войск. «Русские нанесли противнику урон в 250 тысяч человек [убитыми и ранеными], взяли 100 тысяч пленных, вынудили австрийцев отступать в течение восемнадцати дней… и причинили австро-венгерской армии, особенно ее офицерскому корпусу, такой урон, от которого она уже не смогла оправиться» (Tuchman, p. 301). В начале октября АОК решило предпринять новое наступление в Галиции, пытаясь отбить Львов и крепость Перемышль (Пшемыспь). Операция не увенчалась успехом, поскольку севернее, в русской Польше, немецкие войска фельдмаршала Гинденбурга и австрийцы генерала Данкля столкнулись с ожесточенным сопротивлением русских войск. Под угрозой флангового прорыва противника австрийское наступление в Галиции было приостановлено. Война приобрела позиционный, окопный характер.

Однако успехи русского оружия в Галиции оказались «уравновешены» жестоким поражением, нанесенным в конце августа русским войскам немцами в битве у Танненберга в Восточной Пруссии. России не удалось захватить инициативу на всем Восточном фронте. В то же время ее военные усилия в августе — сентябре привели к тому, что Германии пришлось перебросить на восток часть своих сил задолго до предполагаемого поражения Франции на Западном фронте. После битвы на Марне в сентябре 1914 года Франция избавилась от угрозы быстрого разгрома, а война на Западе надолго стала позиционной.

В конце 1914 — начале 1915 года императорская и королевская армия впервые столкнулась с ненадежностью некоторых своих подразделений — в первую очередь чешских, не желавших сражаться против «славянских братьев». 26 октября под Ярославом (ныне юго-восток Польши) без всякого сопротивления сдались в плен шесть рот 36-го пехотного полка. А 3 апреля 1915 года во время контрнаступления русских войск под Стебницкой Гутой в Галиции капитулировала большая часть 28-го полка, который вследствие этого был приказом АОК распущен и «…на вечные времена вычеркнут из списка австрийских полков».

Закрепившееся в общественном мнении, особенно среди немцев и венгров, представление о том, что «…чехи переходят на сторону русских с барабанным боем и развернутыми знаменами», конечно, не соответствовало действительности, однако боевой дух частей, сформированных в Чехии и сербских районах Венгрии, действительно был куда ниже, чем у полков, большинство в которых составляли австро-немцы, мадьяры или хорваты — народы, воспринимавшие войну как «свою», по крайней мере поначалу. Kaisertreu (лояльные императору) австрийцы и венгры с возмущением узнавали о том, что некоторые чешские полки едут на фронт, распевая далекую от патриотизма песенку: «Cerveny satecku, kolem se toe, tahneme na Rusy, nevime ргос» («Крутись, крутись, красный платочек, мы идем на русских — не знаем почему»). В то же время галицийские, трансильванские и боснийские полки, составленные из поляков, украинцев, румын и славян-мусульман (боевой клич последних звучал несколько неожиданно — «Аллах и Франц Иосиф»), были вполне надежны и сражались мужественно. Чтобы избежать проявлений нелояльности, дезертирства и массовой сдачи славян, особенно чехов, в плен, командование прибегло к нехитрому приему: запасные батальоны, пополнявшие эти части, составлялись начиная с 1915 года почти исключительно из австро-немцев, венгров и хорватов.

Русское командование знало о том, что межнациональные противоречия — больное место дунайской монархии, и пыталось сыграть на них. 16 августа 1914 года был обнародован манифест верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича к полякам, адресованный как польским солдатам немецкой и австровенгерской армий, так и русским подданным польского происхождения, в чьей верности царское правительство испытывало сомнения. «Поляки! — говорилось в манифесте. — Пробил час, когда заветная мечта ваших отцов и дедов может осуществиться. Полтора века тому назад живое тело Польши было растерзано на куски, но не умерла душа ее. Она жила надеждой, что наступит час воскресения польского народа, братского примирения с Великой Россией! Русские войска несут вам благую весть этого примирения. Пусть сотрутся границы, разрезавшие на части польский народ, да воссоединится он воедино под скипетром русского Царя!» В составе русской армии были созданы так называемые инородческие формирования — польский Пулавский легион, преобразованный в 1917 году в польскую стрелковую дивизию, Польская стрелковая бригада, Чешская (киевская) дружина, воевавшая в составе 3-й армии в Галиции, и Чехословацкая стрелковая бригада (сформирована в 1916 году). В двух последних поначалу служили чехи — русские подданные (на Волыни и в некоторых других районах Российской империи проживали до 70 тысяч чехов). Затем в эти формирования стали записывать и пленных чехов и словаков, изъявивших желание сражаться против Германии и Австро-Венгрии. В 1917 году, когда количество чешских и словацких добровольцев в России превысило 20 тысяч, из них был сформирован 1-й чехословацкий корпус, сыгравший впоследствии заметную роль в гражданской войне в России.

Надежду на возрождение единой Польши, только под скипетром Габсбургов, будила в поляках и дунайская монархия. Лидеры польского национально-освободительного движения Юзеф Пилсудский и Игнаций Дашиньский вели переговоры с Веной о создании польских добровольческих подразделений в составе австровенгерской армии. Один из добровольцев, публицист Ежи Жулавский, писал в краковской газете в сентябре 1914 года: «Сегодня мы, польские легионеры, воюющие за свою родину, надеваем на правое плечо, на котором носим оружие, черно-желтую ленту (Желто-черно-желтые нарукавные повязки на левой руки носили ландштурмисты, призванные в вооруженные силы, но не получившие обмундирование — Д.А.) и носим ее без всякого вреда для своих национальных чувств, поскольку это — цвета государства, которое предоставляет своим гражданам множество свобод и вместе с Польшей служит бастионом против восточного варварства». Численность польских формирований, воевавших под знаменами Габсбургов, к концу 1915 года превышала 20 тыс. штыков (На самом деле около 16 500 штиков — Д.А.). Были сделаны попытки использовать в интересах центральных держав и национально-освободительное движение украинцев, из которых осенью 1914 года был составлен полк «сечевых стрельцов» под командованием Антона Вариводы (На самом деле украинский добровольческий легион так никогда и не достиг размеров полка, а оберст-лейтенант Антон Варивода стал его командиром только в 1916 г., да и то — только в период с 16 марта по 30 сентября — Д.А.).

* * *

1915 год принес центральным державам ряд военных успехов. В начале мая новое наступление на Восточном фронте наконец-то оказалось победоносным. У Горлице в северной части Галиции им удалось прорвать оборону русских, страдавших от катастрофической нехватки артиллерии и боеприпасов. Одновременно начали наступление немецкие войска в Восточной Пруссии, которые отбросили русские армии за Либаву (Лиепаю) и Шавли (Шяуляй). Русское командование не смогло стабилизировать фронт, началось «великое отступление», длившееся до осени, когда продвижение войск Центральных держав было наконец остановлено на линии Рига — Двинск — Барановичи — Пинск — Ровно — Тарнополь. На территориях, оставленных русской армией, прежде всего в Галиции, начались репрессии против тех, кто был, зачастую необоснованно, заподозрен в сотрудничестве с русскими властями или просто в симпатиях к России. Аресты и казни галицийских «москвофилов», впрочем, были зеркальным отображением аналогичных действий русской оккупационной администрации в 1914–1915 годов, когда преследованиям по подозрению в сотрудничестве с Австро-Венгрией подверглись десятки тысяч обитателей Галиции, особенно евреев.

Потери русской армии только в Галиции превысили полмиллиона человек убитыми и ранеными. Кроме того, «великое отступление» обошлось России более чем в 3 тысячи артиллерийских орудий, которые и без того были в большом дефиците. Но, может быть, еще большее значение имело деморализующее воздействие событий 1915 года на русскую армию и общество, значительная часть которого разуверилась в окончательной победе. 1 сентября Николай II сменил великого князя Николая Николаевича на посту верховного главнокомандующего. Решение царя было мужественным, но вряд ли мудрым: он не обладал способностями для выполнения столь сложной миссии. Впрочем, Центральным державам несмотря на успех, достигнутый на востоке, не удалось добиться конечной цели: поражения России и выхода ее из войны. Правда, в Берлине и Вене верили, что мощь «русского парового катка» теперь сломлена и Россия уже не отважится вести активные боевые действия.

Немцы вновь обратили свое внимание на Западный фронт, где затеяли битву при Вердене — беспрецедентную по масштабам, продолжительности, кровопролитности и ничтожности достигнутых результатов. Для Австро-Венгрии же наступление 1915 года имело и свои негативные последствия: стало ясно, что императорская и королевская армия не в состоянии самостоятельно вести крупномасштабные операции, и лишь помощь немецкой военной машины позволяет австро-венгерским войскам не только удерживать фронт, но и наступать. В самом деле, решающую роль в прорыве русской обороны весной 1915 года сыграла 11-я немецкая армия, а общее руководство операцией осуществлял опять-таки немецкий командующий, генерал Август фон Макензен. В военном отношении Австро-Венгрия быстро превращалась из равноправного союзника Германии в ее сателлита.

Это подтвердил и ход боевых действий на Балканском фронте. Разгром Сербии, который, по расчетам Конрада и его помощников, должен был стать делом нескольких недель, оказался для монархии недостижимой целью. Входе кровопролитного сражения на реке Дрина в августе 1914 года австро-венгерские войска были отброшены противником, потеряв при этом около 23 тыс. солдат и офицеров (сербы — 16 тыс.). Значительная доля вины за это и последующие поражения на сербском фронте лежит на командующем австро-венгерскими войсками на Балканах генерал-фельдцейхмейстере Потиореке, оказавшемся совершенно бездарным полководцем. Сам факт назначения на столь высокий пост этого человека, чья халатность во многом способствовала успеху сараевского покушения, многое говорит о кадровой политике австрийских властей. Напротив, сербский «войвода» (главнокомандующий) Радомир Путник оборонялся умело и изобретательно.

Русские войска уходят из Польши. «Великое отступление», 1915 г.

Русские войска уходят из Польши. «Великое отступление», 1915 г.

В результате нового наступления австро-венгерским войскам удалось-таки 2 декабря — в 66-ю годовщину вступления Франца Иосифа на престол — занять Белград, но уже несколько дней спустя мощная контратака сербов снова отбросила незадачливого Потиорека за Дунай. К концу 1914 года потери Австро-Венгрии на Балканах составляли 273 тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. При этом императорская и королевская армия находилась практически там же, где была в начале войны! В Вене злобно шутили: «Знаете, почему Франц Иосиф ходит сгорбленный, наклонясь вперед? Хочет наконец увидеть Белград, который генерал Потиорек обещал положить к его ногам!»

Только осенью 1915 года, когда на Балканы были переброшены немецкие войска под командованием все того же генерала Макензена, Центральным державам наконец удалось проломить оборону сербов. Этому способствовало и вступление в войну Болгарии, чьи войска ударили сербской армии во фланг и тыл. В декабре 1915 года Сербия и Черногория оказались оккупированы немецкими, австро-венгерскими и болгарскими частями, а сербская армия после драматического отступления через горные перевалы Албании была эвакуирована западными союзниками на греческий остров Корфу.

К тому времени австро-венгерские войска уже воевали на новом, третьем для монархии фронте — против Италии, которая вступила в войну 23 мая 1915 года на стороне Антанты. Это решение итальянского правительства объяснялось просто: Антанта предложила ему больше, чем Центральные державы. Германия, заинтересованная в том, чтобы Италия сохраняла нейтралитет, весной 1915 года начала распоряжаться не принадлежавшими ей территориями, предлагая итальянцам в обмен на неучастие в войне австрийское Трентино. Вена поначалу не соглашалась с этим, однако 8 марта на совещании руководителей монархии граф Тиса и новый министр иностранных дел Иштван Буриан вырвали у императора согласие с передачей Трентино. Но этого итальянцам было уже мало: они потребовали окрестности Триеста и далматинские острова, что было для Австро-Венгрии уже чересчур. Переговоры сорвались. 26 апреля в Лондоне было подписано секретное соглашение между Италией и державами Антанты, в котором последние согласились с итальянскими претензиями на Трентино, Горицу, Истрию, Далмацию и архипелаг Додеканес в Эгейском море. Италия в свою очередь пообещала в течение месяца объявить войну Австро-Венгрии (но не Германии — это было сделано лишь в конце 1916 года).

Однако между сорвавшейся сделкой с Центральными державами и удавшейся — с Антантой была существенная разница: в первом случае Италия могла получить желаемое, хоть и в меньшем объеме, но без войны, во втором — ей нужно было силой добиваться удовлетворения своих аппетитов.

Сделать последнее оказалось непросто. Боевые качества и техническое оснащение итальянской армии оставляли желать лучшего. Фронт в Тироле проходил по высокогорной местности, что давало множество преимуществ обороняющейся стороне и почти никаких — наступающей. Немногим лучше была ситуация на реке Изонцо, которая служила границей между Италией и Австро-Венгрией. Именно здесь начальник итальянского генштаба, фактический главнокомандующий Луиджи Кадорна задумал прорвать австрийский фронт. Сделать это итальянцам не удавалось в течение двух с половиной лет: дав противнику 12 (!) сражений, они продвинулись вперед лишь на считанные километры. В свою очередь, контрнаступления австро-венгерских войск тоже не имели большого успеха. Правда, в мае 1916 года была начата так называемая «карательная экспедиция» — наступление на тирольском участке фронта, призванное «покарать» Италию за предательство. Стороны поменялись местами: теперь австрийцы медленно и с большими потерями продвигались вперед, а итальянцы упорно и в целом успешно оборонялись. Было занято несколько стратегически важных высот и городок Асиаго с окрестностями, но к середине июня наступление выдохлось. К тому же в Галиции вновь пошли вперед русские, и АОК было вынуждено снять с итальянского фронта несколько дивизий. До осени 1917 года, когда к боевым действиям против Италии подключились немцы, обстановка как в Тироле, так и у реки Изонцо существенно не изменилась.

Характерно, что на итальянском фронте практически не было случаев дезертирства или массовой сдачи австро-венгерских частей в плен. Очевидно, эта война выглядела более оправданной и справедливой в глазах всех народов монархии, чем война против России и Сербии. Вот какую оценку боевым качествам противника давало командование 3-й итальянской армии: «Рост доли славянских народностей в личном составе — перед нашим фронтом сейчас находятся 60% славян, 16% венгров, 13% немцев и 11% румын — может привести к выводу, будто эти части не обладают высокой боеготовностью. Однако действительность убедила нас в том, что славяне, которые на остальных фронтах сдаются толпами, здесь сражаются с особой неуступчивостью. В качестве примера можно привести чехов, которые бились с отчаянным упорством и готовы были скорее погибнуть в [обороняемых ими] горных укрытиях, чем сдаться». Как видим, автор «Похождений бравого солдата Швейка» был не совсем прав, описывая чешских солдат императорской армии как миролюбивых людей, искренне не понимающих, что им делать на этой «чужой» войне… Впрочем, об итальянском фронте Ярослав Гашек не писал.

* * *

Летом 1916 года Россия преподнесла Центральным державам неприятный сюрприз. Вопреки их ожиданиям, русское командование решило провести наступление, которое оказалось весьма успешным, хоть и не привело к кардинальному изменению ситуации на Восточном фронте. Речь идет о знаменитом Брусиловском прорыве. Он стал частью стратегического плана, совместно выработанного державами Антанты в конце 1915 — начале 1916 года на двух совещаниях во французском Шантильи, где Россию представлял начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Михаил Алексеев. Предполагалось, что русская армия вновь, как и в самом начале войны, перейдет в наступление, которое отвлечет значительные силы Центральных держав и облегчит положение союзников на Западном фронте, где в свою очередь будут предприняты наступательные операции. Поскольку к тому времени Антанта располагала определенным численным перевесом на всех фронтах, а экономические ресурсы Германии и Австро-Венгрии были израсходованы в большей степени, чем у их противников, в Париже, Лондоне и Петербурге полагали, что одновременное давление на неприятеля с востока и запада в конечном итоге принесет перелом в ходе войны.

В апреле 1916 года на совещании русской Ставки в Могилеве был разработан более детальный план операции. Согласно изначальному замыслу, основной удар противнику должны были нанести части русского Западного и Северного фронтов. Несмотря на то, что на некоторых участках, особенно севернее Пинска, Россия имела почти двукратное превосходство в живой силе и определенный, хоть и не столь заметный, перевес в артиллерии, командующие Западным (генерал Эверт) и Северным (генерал Куропаткин) фронтами были против наступления, считая, что «…прорвать фронт немцев совершенно невероятно, ибо их укрепленные полосы настолько развиты…, что трудно предположить удачу». Не исключено, что оба генерала были напуганы недавним неудачным наступлением у озера Нарочь (север Белоруссии), где в марте — апреле 1916 года русская армия потеряла почти 100 тысяч человек, не сумев сколько-нибудь заметно продвинуться вперед.

В этот момент амбициозный генерал Алексей Брусилов, командующий Юго-Западным фронтом, которому первоначально отводилась вспомогательная роль во всей операции, предложил взять на себя основную тяжесть наступления. После тщательной подготовки, в ходе которой отрабатывались малейшие детали наступательных действий, его войска 4 июня (по новому стилю) 1916 года пошли в атаку на укрепленные позиции австрийцев по всей линии фронта. Именно в одновременности наступления и заключалась главная идея Брусилова. В его директиве, разосланной частям Юго-Западного фронта, говорилось: «Атака должна вестись по возможности на всем фронте, независимо от сил, располагаемых для сего. Только настойчивая атака всеми силами, на возможно более широком фронте, способна действительно сковать противника, не дать ему возможности перебрасывать свои резервы». Предписывалось «…в каждой армии, в каждом корпусе наметить, подготовить и организовать широчайшую атаку определенного участка неприятельской территории». Таким образом, вместо нанесения главного удара, что позволило бы противнику перебросить на угрожаемый участок максимум имеющихся сил и отразить наступление, Брусилов бил одновременно в нескольких местах. Подобная тактика, вопреки утверждениям самого полководца и его апологетов, не была новым словом в военном деле, однако именно Брусилову впервые удалось применить ее в таких масштабах и с таким успехом.

Австрийский фронт был прорван. Русские войска заняли Луцк, Дубно, Черновцы, Бучач и продолжали развивать наступление, воспользовавшись ошибками некоторых австрийских командующих — в частности, руководившего 10-м корпусом генерала Мартиньи, который отдал войскам необоснованный приказ отступать к третьей линии оборонительных позиций. Сам Брусилов впоследствии вспоминал: «Мы продолжаем наше кровавое боевое шествие вперед, и к 10 июня нами было уже взято пленными 4013 офицеров и около 200 тысяч солдат; военной добычи было: 2190 орудий, 644 пулемета, 196 бомбометов и минометов, 46 зарядных ящиков, 38 прожекторов, около 150 тысяч винтовок, много вагонов и бесчисленное количество другого военного материала».

В середине июня немецкая войсковая группа генерала Линзингена, переброшенная на помощь австрийцам, предприняла попытку контрнаступления под Луцком; тем временем австрийцы отбили Черновцы, но к началу июля инициатива вновь перешла к Брусилову. Ему удалось оттеснить противника к реке Стоход, где завязались упорные бои. На южном участке фронта русский авангард 7 июля вышел к карпатским перевалам. В то же время основной стратегической целью наступления по-прежнему оставался Ковель, что явилось ошибкой Брусилова: это в критический момент отвлекло его от возможности продвигаться по практически свободному пространству прямо на Владимир-Волынский. Если бы стратегическая установка была вовремя изменена, не исключено, что русские войска смогли бы даже прорваться к Львову и Раве-Русской, а это привело бы к радикальному изменению всей ситуации на фронте в пользу России. Вряд ли Центральные державы смогли бы обойтись без дальнейшей переброски немецких войск с севера, что облегчило бы задачу Северному и Западному русским фронтам. Однако ничего подобного не случилось. К тому же фронты Эверта и Куропаткина хоть и предприняли наступательные действия, но без должного согласования с Брусиловым и гораздо позже, чем он. К концу июля Брусиловский прорыв выдохся. «Я продолжал бои на фронте уже не с прежней интенсивностью, — писал полководец, — стараясь возможно более сберегать людей, и лишь в той мере, которая оказывалась необходимой для сковывания возможно большего количества войск противника, косвенно помогая этим нашим союзникам — итальянцам и французам».

Стратегического перелома на Восточном фронте не произошло. Сыграла роковую роль нерешительность русского верховного командования, несогласованность в действиях отдельных фронтов и бездарность многих царских генералов (командующий Северным фронтом Куропаткин «прославился» еще в русско-японскую войну, когда войска под его командованием отступали там, где вполне могли наступать, и проигрывали сражения, которые без пяти минут выиграли). Брусилов справедливо жаловался также на «…отстутствие верховного вождя» у русской армии, поскольку Николай II в роли главнокомандующего был совершенно неубедителен. Нельзя не отметить и общую нескоординированность стратегии держав Антанты: наступление англичан и французов на Сомме началось лишь 1 июля, когда первая фаза Брусиловского прорыва давно закончилась, итальянцы же и вовсе не смогли развить на своем фронте сколько-нибудь заметную активность вплоть до начала августа. Тем не менее русское наступление имело катастрофические последствия для Австро-Венгрии и ее армии: из 650 тыс. солдат и офицеров, которыми располагала монархия на Восточном фронте к лету 1916 года, за два месяца боев убитыми, ранеными и пленными она потеряла 475 тыс., т. е. почти три четверти. Военная мощь государства Габсбургов была подорвана окончательно и бесповоротно; кроме того, после Брусиловского прорыва резко усилились пораженческие настроения в обществе.

Некоторые российские историки считают, впрочем, что военное и историческое значение наступления Юго-Западного фронта сильно преувеличено советской историографией, которая делала из Брусилова героя по политическим соображениям: он был одним из немногих царских генералов, вставших после 1917 года на сторону большевиков. Командующего Юго-Западным фронтом упрекают в том, что «…русские войска благодаря «методе Брусилова» захлебнулись собственной кровью… Враг не был разгромлен, его потери были меньше, чем у русских… Ковель, который притягивал внимание Брусилова, как Селена лунатика, так и не был взят… Многие связывали разложение русской армии с крахом надежд на развитие успеха в результате наступления Брусилова» (Нелипович С. Брусиловский прорыв как объект мифологии. В сб.: Пролог… С. 632–634). Личность генерала Брусилова действительно неоднозначна, это был человек с непростым характером, и даже мотивы, заставившие его взять на себя инициативу на апрельском заседании в Ставке, часто истолковывались как карьеристские. Но все это не должно, на наш взгляд, заслонять несомненной одаренности русского военачальника и тот факт, что, как пишет английский военный историк Джон Киган, «…если измерять Брусиловский прорыв по шкале позиционной Первой мировой войны, то это была величайшая победа из всех, которых кому-либо удалось добиться на том или ином фронте за два года, прошедших с момента, когда был вырыт первый окоп [этой войны]» (Keegan J. The First World War. Ц 1998. P. 328).

Брусиловский прорыв имел и другое важное последствие: под влиянием наступления русских войск правительство Румынии окончательно склонилось к вступлению в войну на стороне Антанты. 17 августа 1916 года Россия, Франция и Румыния подписали конвенцию, согласно которой последняя могла после победы рассчитывать на присоединение Трансильвании, Буковины, Баната и южной части Галиции. Десять дней спустя румынские войска вторглись в слабо защищенную Трансильванию и начали продвигаться вперед. Однако в Бухаресте переоценили собственные силы и недооценили противника. На помощь 1-й австрийской армии были переброшены 9-я и 11-я немецкая армии (последняя вместе с болгарскими и турецкими частями атаковала Румынию с юга, из Добруджи). В свою очередь, румыны получили подкрепления из России, однако царская империя, обескровленая и охваченная глубоким внутренним кризисом, уже не могла в достаточной степени помочь новому союзнику.

В сентябре немецкий генерал Эрих фон Фалькенхайн вытеснил румын из Трансильвании и начал наступление на Бухарест, который пал 5 декабря. Почти вся Румыния была оккупирована войсками Центральных держав, и лишь на востоке страны при поддержке русских войск еще держались остатки ее разгромленной армии. России вступление румын в войну принесло лишь новую головную боль из-за удлинения линий фронта почти на 600 км. Румынская катастрофа имела и иные последствия: в руки Германии и ее союзников попали нефтяные поля Констанцы и миллионы тонн зерна, что существенно облегчило экономическое положение Центрального блока. Для Австро-Венгрии же операции на румынском фронте стали очередным опытом теперь уже безраздельного подчинения германскому союзнику. Государство Габсбургов понемногу переставало существовать как самостоятельная сила — и военная, и экономическая, и политическая.

Новый наследник

Австрийский дом был одной из наиболее часто воевавших династий Европы. Почти все его мужские представители с ранней юности делали военную карьеру, становились генералами, адмиралами и фельдмаршалами, однако среди них нашлось немного одаренных военачальников. Самыми выдающимися в этом отношении Габсбургами были, несомненно, победитель при Асперне эрцгерцог Карл и его сын, победитель при Кустоцце эрцгерцог Альбрехт. В годы Первой мировой войны многие представители династии занимали командные должности в императорской и королевской армии, некоторые — pro forma, в силу своего происхождения, другие действительно участвовали в планировании операций и командовании войсками. К числу последних относился молодой эрцгерцог Карл, ставший после гибели Франца Фердинанда новым наследником престола.

Последние Габсбурги: император Карл с супругой Зитой и сыном Отто во время коронации в качестве венгерского короля. 30 декабря 1916 г.

Последние Габсбурги: император Карл с супругой Зитой и сыном Отто во время коронации в качестве венгерского короля. 30 декабря 1916 г.

Отзывчивость, беззлобный юмор и искреннюю набожность Карл, родившийся 17 августа 1887 года в замке Персенбойг в Нижней Австрии, унаследовал от матери — саксонской принцессы Марии Йозефы. Глубокая религиозность помогала этой женщине справиться с главной бедой ее жизни — крайне неудачным браком с красавцем эрцгерцогом Отто, младшим племянником императора Франца Иосифа, неглупым и веселым, но крайне беспутным человеком, который после нескольких лет супружества бросил семью. Отто не раз унижал жену; как-то раз он ввалился к ней в спальню в сопровождении толпы собутыльников со словами: «Пойдемте, я покажу вам эту монашку!» Мария Йозефа делала все для того, чтобы сыновья, Карл и Макс, не унаследовали пороков отца. Это ей вполне удалось.

Развеселая жизнь эрцгерцога Отто закончилась печально: в 1906 году он умер от тяжелой болезни, вызванной, скорее всего, последствиями невылеченного сифилиса. 19-летний Карл стал вторым по очереди наследником трона после эрцгерцога Франца Фердинанда, чьи дети от брака с Софией Хотек не имели прав на престол. Эта династическая коллизия, однако, не испортила отношений между дядей и племянником: Франц Фердинанд тепло относился к Карлу и после его женитьбы на принцессе Зите де Бурбон-Парма часто бывал в гостях у молодой пары. Правда, на маневрах, в которых то и дело участвовали оба Габсбурга, Франц Фердинанд спрашивал с племянника по всей строгости, стремясь к тому, чтобы Карл стал образцовым офицером. Не будучи крепким физически, молодой эрцгерцог, тем не менее, с большим рвением относился к своим обязанностям. В отличие от отца и некоторых других Габсбургов, Карл служил по-настоящему, без синекур. В чине лейтенанта кавалерии в 1905 году он начал службу в глухой чешской деревушке Худержице под городом Стара-Болеслав, где размещался 7-й драгунский полк. Затем была Коломыя в Восточной Галиции, где эрцгерцог командовал эскадроном 14-го драгунского полка. Там он пробыл почти год, после чего в чине майора был переведен в Вену, в 39-й пехотный полк.

28 июня 1914 года эрцгерцог Карл, находившийся в отпуске, сидел на веранде подаренной ему императором виллы Вартхольц в окрестностях Вены. Рядом с ним были его супруга Зита и двое малышей — Отто, родившийся в 1912 году, и полугодовалая Адельгейд. Ждали обеда. Двери отворились, но вместо закусок слуга принес конверт со срочной телеграммой. Открыв его и пробежав глазами текст телеграммы, Карл побледнел. Медленно положив листок на стол, он поднял полные ужаса глаза на жену и, запинаясь, произнес: «Дядя Франц и тетя Софи убиты!» С этого момента Карл стал новым наследником престола. Возраст престарелого императора ясно говорил о том, что молодому человеку недолго оставаться в этом статусе: впереди его ждала еще более тяжкая ноша верховной власти.

Был ли Карл готов к этому? Даже откровенно симпатизирующие ему историки сходятся во мнении: нет, не был. До лета 1914 года молодой эрцгерцог находился в тени Франца Фердинанда. Однако и после гибели последнего Франц Иосиф по-прежнему не посвящал внучатого племянника в хитросплетения высокой политики и почти не готовил его к будущей высокой миссии. Почему? Одна из версий такова: император-пессимист, который с самого начала войны догадывался, что она не сулит монархии ничего доброго, не хотел, чтобы имя его преемника было связано с решением о вступлении в войну и руководством боевыми действиями. Это якобы давало Карлу в будущем возможность более свободно вести с противником переговоры о мире. Такого мнения придерживалась впоследствии и супруга Карла, последняя австрийская императрица Зита: «Император рассуждал так: если война будет успешной, Карлу совершенно не повредит тот факт, что он не участвовал в ее объявлении. Если же события будут развиваться иначе, а этого Франц Иосиф опасался с самого начала, будущий молодой император не должен был быть каким-либо образом связан с войной… [В результате] Карл позднее мог с полным основанием утверждать, что не имеет с развязыванием войны ничего общего» (Feigl Е. Zita. Kaiserin und Königin. Wien, 1991. S. 135).

Однако не менее правдоподобным нам кажется другое объяснение. Отстраненность молодого эрцгерцога от важных политических решений вплоть до его вступления на престол была вызвана прежде всего теми изменениями, которые произошли в механизме управления дунайской монархией в последние годы царствования Франца Иосифа. Высшая гражданская и военная бюрократия, при всей своей лояльности и внешне безупречном монархизме, в действительности давно уже вела свою игру, стремясь самостоятельно определять политику государства. Франц Иосиф был стар и пассивен, что позволяло чиновничеству добиваться своих целей, умело дозируя информацию, поступавшую на стол к императору. Обстановка, в которой провел последние годы жизни престарелый государь, была, по сути дела, создана его окружением с таким расчетом, чтобы царственному старцу было спокойно и уютно. Это давало значительную свободу действий сановникам, которые хотели творить политику самостоятельно — Конраду, Берхтольду, Кробатину, Тисе и др. Императору они оставляли политику «виртуальную», право говорить «да» или «нет» — и при этом не замечать, что к тому или иному ответу его мягко, но решительно подвели, не оставив, в сущности, возможности выбора (как это случилось в решающие дни июльского кризиса). Роспуск рейхсрата весной 1914 года привел к дальнейшему усилению этих тенденций. Структуры исполнительной власти приобрели ничем, кроме слабеющей воли императора, не ограниченные полномочия, а после начала войны были приняты чрезвычайные меры, способствовавшие небывалому усилению военных властей.

В этих условиях — особенно если учесть, что в лице Франца Фердинанда с политической сцены ушла фигура, претендовавшая на независимость и самостоятельность, — австро-венгерская бюрократия не могла быть заинтересована в том, чтобы новый наследник престола начал играть роль, подобную роли его предшественника. Эрцгерцог Карл в первые годы войны попал в негласную изоляцию, источником которой был не столько старый монарх, сколько его сановники. Результатом было положение дел, о котором докладывал баварскому королю Людвигу III его посланник в Вене: «Нынешний наследник трона до сих пор был малозаметен, и люди плохо знают его. Он представляется мне прилежным и сознающим свою новую ответственность, но мало подготовленным к важной миссии и не слишком одаренным. Необходимо окружить его подходящими людьми и постепенно посвятить в государственные дела» (Geheimes Staatsarchiv MQnchen. Die Bayerische Gesandschaft Sien, F. 1756, der Brief von 10. Juli 1914).

Выйти из этого положения самостоятельно Карл не мог, поскольку не был столь сильной личностью, как его дядя. Хотя уже в 1914–1915 годах молодой наследник стал проявлять себя с неожиданной для многих стороны: «Он упрямо придерживался точки зрения, которая казалась ему правильной в том или ином вопросе, и ее изменения не могли от него добиться никакие помощники со своими доводами… В то время как императора можно было легко переубедить с помощью контраргументов, тот, кто пытался добиться подобной цели в отношении наследника, мог быть уверен в неудаче. Эрцгерцог настаивал на том, что решение должно быть принято в соответствии с его волей». При этом, однако, «…не обращая большого внимания на советы специалистов, он легко поддавался влиянию друзей… Разговор с кем-либо из них мог во мгновение ока изменить его позицию» (Pernes J. Posledni Habsburkove. Karel, Zita, Otto a snahy о zachranu cisarskeho triinu. Brno, 1999. S. 118).

В августе 1914 года Карл был прикомандирован к генеральному штабу, однако серьезного влияния на разработку военных планов монархии не оказывал. Он сам чувствовал, что его не подпускают к государственным делам, и тяготился этим. К тому же его отношения с номинальным верховным главнокомандующим эрцгерцогом Фридрихом оставляли желать лучшего. В начале 1916 года наследник наконец добился желанной цели — отбыл на итальянский фронт, где получил командование 20-м армейским корпусом. К тому времени, в свои 28 лет, он имел звания генерала от кавалерии и контр-адмирала. В Италии корпус эрцгерцога Карла участвовал в Strafexpedition, осуществленной по плану Конрада фон Гетцендорфа. Наследник часто появлялся на позициях, встречался с солдатами, интересовался новыми видами вооружений, особенно авиацией. В армии наконец начали узнавать того, кому через несколько месяцев суждено было стать верховным главнокомандующим.

Карл ответственно подошел к возложенной на него задаче. В то же время приказ, изданный им 11 мая 1916 года, накануне начала наступления, говорит о весьма необычном гуманистическом подходе наследника к ведению боевых действий: «Лучше, когда атака длится дольше, нежели когда она проведена быстро, но за это заплачено тяжелыми потерями… Возлагаю на каждого командира обязанность приложить все усилия для того, чтобы раненым была оказана вся необходимая помощь… Отдавать приказ «Пленных не брать» — запрещаю. Для хорошего солдата позор — убийство безоружного неприятеля, который уже сдался. Такие случаи будут жестко караться… Категорически запрещаю кражи, грабежи и бесцельное уничтожение имущества» (Цит. по: Galandauer J. Karel I. Posledni cesky krai. Praha, 2004. S. 95). Конрад фон Гетцендорф был крайне недоволен таким «миндальничаньем» со стороны эрцгерцога. Христианские чувства, которыми руководствовался Карл, делая упор на необходимость избегать чрезмерных потерь, были чужды начальнику генштаба, который бравировал своим атеизмом. В то же время Конрад не мог не признать, что со своей задачей Карл справился: его войска успешно продвигались вперед, пока в июне 1916 года наступление не было остановлено по причинам, не зависевшим от наследника.

Карл успел покомандовать и 1-й армией, которая в августе 1916 года вступила в бой с румынскими войсками. На румынском фронте эрцгерцог почувствовал вкус победы, но увидел и другое: насколько велика зависимость армии и всей монархии от германского союзника. Это не могло не беспокоить наследника. Однако ни конкретными планами преобразований, ни толковыми и преданными советниками Карл обзавестись не успел. Когда 11 ноября 1916 года из Вены пришла срочная телеграмма, извещавшая наследника о резком ухудшении здоровья императора, он отбыл в столицу принимать власть, сопровождаемый сочувственным взглядом немецкого генерала Ганса фон Зеекта. По его словам, эрцгерцог «…один уехал навстречу ночи и своей судьбе, столь молодой и столь одинокий, окруженный одними лакеями, одними спугами-истуканами. И никого, кто сказал бы ему правду».

В тылу

Восторг, возбуждение, ура-патриотический психоз, сопровождавший вступление в войну практически всех ее участников, исчез довольно быстро. Спустя всего лишь несколько месяцев надежды воюющих сторон на быструю победу растаяли, и Европа с ужасом поняла, что война, в которую она втянулась — тотальная, непохожая на все предыдущие. Даже почти 20-летняя наполеоновская эпопея не требовала от участвовавших в ней держав такого предельного напряжения сил, как Первая мировая. Вскоре выяснилось, что в этой войне экономическая мощь той или иной страны едва ли не важнее ее военной силы. Борьба велась на истощение врага. Начало XX века стало тем редким периодом военной истории человечества, когда средства обороны оказались эффективнее наступательных вооружений, «щит» был сильнее «меча». Поэтому армии зарылись в землю, поливая друг друга свинцом и отдавая сотни тысяч жизней за клочки земли.

В таких условиях победить должен был тот блок, у которого окажется более крепкая экономическая база. И здесь Центральные державы сразу попали в невыгодную ситуацию. Слабые места австро-венгерской экономики проявились уже в первые дни войны, когда недостаточно густая железнодорожная сеть и относительно небольшой вагонный парк, с одной стороны, препятствовали максимально быстрому проведению мобилизации, а с другой — парализовали другие военные и гражданские перевозки, в том числе подвоз боеприпасов действующей армии. Так, неудачи австровенгерских войск на Балканах осенью 1914 года были связаны не только с бездарностью ее командующего генерала Потиорека, но и с нехваткой снарядов, вызванной их недостаточно оперативной доставкой на фронт, на что Потиорек горько жаловался верховному командованию. Кстати, точно с такими же проблемами столкнулась в первые месяцы войны и русская армия.

Экономически дунайская монархия была готова к краткосрочной кампании, но никак не к затяжной войне. Колоссальный отток трудоспособных мужчин в результате мобилизации нанес непоправимый урон хозяйственной жизни страны. В армию были призваны около 8 млн подданных императора-короля, из которых за четыре года войны 1,2 млн погибли, еще 3 млн были ранены. Заменить ушедших на фронт не могли женщины и подростки, хотя их доля в общем числе работающих заметно выросла: только в Циспейтании к концу войны трудились около 1 млн женщин. Это привело к очень резкому падению производства в таких отраслях, как, например, добыча угля и железной руды. Однако далеко не вся экономика пострадала так, как добывающие отрасли. Предприятия, которые могли рассчитывать на военные заказы, даже процветали: так, чешская обувная фирма Томаша Бати (она существует и сегодня), производившая накануне войны примерно 350 пар обуви в день, к 1917 году выпускала уже 10 тысяч пар ежедневно, а число ее работников за три военных года выросло почти в 10 раз.

Падение производства отмечалось и в сельском хозяйстве. Чем дольше продолжалась война, тем острее были противоречия между обеими частями монархии, поскольку Венгрия, лучше обеспеченная продовольствием, не желала осуществлять дополнительные поставки в Цислейтанию, где нехватка продуктов питания стала ощущаться уже в первые месяцы войны. Так, в Праге из-за недостатка мяса с мая 1915 года в большинстве ресторанов и кафе были введены два постных дня в неделю. Правительство ввело карточки на важнейшие виды продовольственных товаров, установило предельно допустимые цены на большинство продуктов, однако из-за кризиса сельского хозяйства дефицит продовольствия становился все более заметным. Далеко не все горожане могли приобрести продукты по карточкам, зато к концу 1915 года возник черный рынок, цены на котором сильно отличались от «официальных». Так, килограмм муки в Цислейтании летом 1914 года стоил в среднем 0,44 кроны, год спустя — 0,80, а летом 1916-го — 0,99 кроны, причем купить ее за эти деньги было весьма затруднительно, на черном же рынке за то же количество муки нужно было заплатить в 5 раз больше! А вот, к примеру, цены на молоко: июль 1914 года — 0,30 кроны за литр, июль 1915-го — 0,40, июль 1916-го — 0,52, на черном рынке — 1 крона. Позднее, в последние два года войны, рост цен стал еше более заметным. Нужно отметить, что темпы инфляции заметно опережали рост доходов большинства слоев населения. В результате в Вене в 1916 году средняя семья для поддержания стабильного уровня жизни должна была потратить (в сопоставимых ценах) в 3,82 раза больше по сравнению с 1914-м, в 1917 году — в 6,16 раза, а в 1918-м — более чем в 15 раз!

В конце 1915 года в Австрии (Цислейтании) особенно остро ощущалась нехватка муки и хлеба. Были заведены карточки на эти товары. Рабочие Вены под угрозой всеобщей забастовки добились правительственного указа о замораживании цен на хлеб, но избежать последующего снижения норм его выдачи по карточкам не удалось. На исходе 1916 года, когда кризис австро-венгерской экономики резко обострился, учителя одной из пражских школ провели своеобразное социологическое исследование, результаты которого оказались печальны: в один и тот же день 67 учеников пришли в школу, не позавтракав, 46 детей ели на завтрак картошку, 71 человек обошелся горьким кофе без хлеба, еще 192 выпили кофе без сахара, но с хлебом, и только у 168 детей завтрак можно было считать нормальным — он состоял из чашки кофе с молоком и куска хлеба, иногда даже белого. Кстати, качество этого основного пищевого продукта тоже оставляло желать лучшего: в альпийских землях, Богемии, Моравии и Галиции в хлеб добавляли кукурузную муку, доля которой в выпечке к середине 1916 года во многих городах достигала 60 %.

Тем не менее вплоть до 1917 года недовольство населения проявлялось главным образом в форме глухого ропота. Время от времени случались забастовки рабочих, но бастующие очень редко выдвигали политические требования (на предприятиях, занятых выпуском продукции для вооруженных сил и переведенных под начало армейского командования, бастовать вообще было запрещено под угрозой военного трибунала). Первые два с половиной военных года стали, с одной стороны, периодом, когда происходило постепенное привыкание к войне, осознание ее сложного, необычного характера, а с другой — временем, когда ничего еще не было решено. Опасность социального взрыва, однако, ясно ощущалась правящими кругами монархии, в том числе Францем Иосифом, несмотря на его фактическую изолированность от внешнего мира в покоях Шёнбрунна. В июле 1916 года престарелый император сказал своему адъютанту: «Наши дела обстоят плохо, может быть, даже хуже, чем мы предполагаем. В тылу население голодает, дальше так продолжаться не может. Посмотрим, как нам удастся пережить зиму. Будущей весной, несомненно, я покончу с этой войной». До весны Франц Иосиф не дожил, но его преемник вступил на престол, тоже будучи убежденным в необходимости как можно скорее заключить мир.

Позиции у Вальсугана. Император Карл и генералы на передовой

Позиции у Вальсугана. Император Карл и генералы на передовой

К такому решению молодого императора Карла I подталкивало и надвигавшееся банкротство его страны. Проблема заключалась не столько в слабости финансовой системы монархии (по таким показателям, как величина золотого запаса, уровень инфляции, количество денежных знаков в обращении и т. д. Австро-Венгрия накануне войны выглядела вполне пристойно), сколько в общей экономической уязвимости Центральных держав. Германия и Австро-Венгрия не располагали столь мощными источниками сырья, как их противники — Россия с ее огромными ресурсами и Великобритания и Франция с их обширными колониальными империями. В особенно тяжелом положении оказалась дунайская монархия: ее промышленность, в отличие от германской, не была достаточно мощной, чтобы в необходимой мере удовлетворять потребности фронта и тыла на протяжении нескольких лет, а почти все источники импорта, который мог бы восполнить недостаток товаров на внутреннем рынке, оказались отрезаны противником. Основы финансовой стабильности исчезли очень быстро: баланс внешней торговли Австро-Венгрии после 1914 года был неизменно отрицательным, падение же промышленного и сельскохозяйственного производства сопровождалось снижением расходов населения, которое пыталось отложить хоть что-нибудь «на черный день».

Вступив в войну с самыми богатыми европейскими странами, Австро-Венгрия оказалась лишена возможности получить значительные кредиты за рубежом, чтобы удовлетворить нужды армии и удержать на плаву подорванную войной экономику. Договориться о кредитах с наиболее экономически мощным из нейтральных государств, Соединенными Штатами, Вене не удалось, к тому же весной 1917 года США присоединились к числу врагов Центральных держав. Оставалось уповать лишь на внутренние займы, которых за годы войны было проведено более двух десятков: 8 в Австрии и 13 в Венгрии. Доходы австрийской казны от военных займов составили 35,1 млрд крон, венгерской — 18,85 млрд. На самом деле, однако, немногие из них были по-настоящему успешными. В Австрии действительно крупные суммы удалось получить лишь в результате первого и третьего займов; в реальных ценах доходы от 7-го и 8-го займов составили соответственно лишь 41 и 24 % от того, что принес заем первый.

Австрийская крона (введена в обращение в 1891 году вместо прежней денежной единицы — флорина) во время войны непрерывно обесценивалась. Правда, темпы падения ее курса поначалу были не столь уж высокими: в июле 1914 года за 1 доллар давали 4,95 крон, в январе 1916-го — 8,14. К концу войны курс превысил отметку 12 крон за доллар. Гораздо более впечатляют темпы, которыми Австро-Венгерский банк — центральный банк государства Габсбургов, — пытаясь удовлетворить военные нужды страны, расходовал золотой запас: в течение одного только 1915 года его объем в денежном эквиваленте сократился почти на треть. К концу войны золотовалютные резервы монархии по сравнению с декабрем 1913 года уменьшились на 79 %.

Германия взяла на себя обеспечение обоих государств резиной и изделиями из нее, а Австро-Венгрия — текстилем и кожей. В то же время до полного объединения экономического пространства Центральных держав дело так и не дошло. Манифестом политических и деловых кругов, стремившихся к максимальной интеграции центральноевропейского пространства вокруг Германии (и под ее главенством), стала вышедшая в 1915 году книга Фридриха Наумана «Срединная Европа» (Mitteleuropa). Науман писал о различных аспектах возможной центральноевропейской интеграции, тесного всестороннего взаимодействия стран и народов, живущих на пространстве, «…что лежит между Вислой и Вогезами… между Галицией и Боденским озером». Это пространство, по его мнению, должно рассматриваться «…как единство…, как оборонительный союз, как экономическая область». При этом, однако, автор «Срединной Европы» подчеркивал, что осуществление выдвинутых им планов должно вести к созданию не некой суперимперии, а «…союза существующих государств… Решающими, ответственными носителями развития были и остаются заключающие договор современные суверенные государства. Они делают друг другу взаимные уступки, однако… не прекращают быть субъектами будущих совместных действий». Науман придерживался оригинальных «социал-империалистических» взглядов, считая, что социальные реформы должны сочетаться с экономической экспансией сильного германского государства и его успешной борьбой за политическое доминирование в Европе. Автор «Срединной Европы», однако, не был зашоренным немецким шовинистом, о чем свидетельствуют его контакты с чешскими политиками, которым Науман пытался помочь достигнуть компромисса с австро-немцами.

Тем не менее его идеи были взяты на вооружение немецкими политиками, стремившимися к гегемонии Германской империи не только на центральноевропейском пространстве, но и в континентальной Европе в целом. Речь шла о теснейшей хозяйственной и политической привязке к Германии как Австро-Венгрии, так и Польши, Румынии, балканских стран и Турции, в перспективе также Бельгии, Голландии, Дании и даже — после удачного для Центральных держав завершения войны — побежденной Франции. При этом модель взаимодействия разных стран в рамках Mitteleuropa должна была быть достаточно гибкой. Как отмечал помощник германского канцлера Бетман-Гольвега Курт Рицлер, «Германская империя — акционерное общество с прусским большинством акций, любое включение новых акционеров разрушило бы это большинство, на котором… стоит империя. Отсюда вокруг Германской империи — союз государств, в котором империя точно так же имеет большинство, как Пруссия в империи».

Хотя большинство идей Наумана осталось на бумаге, экономическая экспансия Германии и постепенное подчинение ей хозяйственного механизма дунайской монархии имели место и без их воплощения на практике. Уже в ноябре 1914 года банки Германии при поддержке правительства приобрели австрийские и венгерские государственные ценные бумаги на сумму в 300 млн марок. За четыре года войны сумма кредитов, предоставленных Германией Австрии, превысила 2 млрд марок; Венгрия получила более 1,3 млрд. Все возраставшая экономическая зависимость Австро-Венгрии от Германии имела и негативные политические последствия. На смену видимому единству подданных императора-короля и массовым проявлениям лояльности в первые дни и недели войны пришли опасения «непривилегированных» народов по поводу резкого усиления немецкого и венгерского влияния. Война подлила масла в давно тлеющий огонь межнациональных противоречий, и это было ее самым губительным следствием.

* * *

После роспуска рейхсрата в марте 1914 года политическая жизнь в дунайской монархии на несколько лет замерла. Даже в Венгрии, где парламент продолжал работать, премьер Тиса фактически установил авторитарный режим, главной задачей которого была концентрация усилий страны на достижении военных целей. Между тем в обществе патриотический подъем быстро сменился усталостью от войны и первыми признаками если не разочарования в монархии, то серьезных опасений за ее будущее. Тем не менее вплоть до смерти Франца Иосифа I и возврата к парламентской форме правления в Австрии весной 1917 года массовой оппозиции в обеих частях страны не было. Тенденция к ее формированию лишь намечалась, и если в июле 1914 года габсбургское государство переступило роковую черту, то вплоть до 1917-го еще сохранялись шансы «перетащить» его обратно. Однако власти, перейдя к политике «закручивания гаек», не только не использовали эти шансы, а, наоборот, способствовали усилению центробежных, антимонархических сил, резкая активизация которых произошла уже при Карле I.

В отличие от Германии, где военная верхушка постепенно оттеснила от реальной власти не только парламент и канцлера, но и самого императора, в Австро-Венгрии генералитету не удалось достичь этой цели. Однако милитаризация внутренней политики была заметна и здесь. Сразу же после начала войны оказалось приостановлено действие статей конституции, гарантировавших подданным императора основные гражданские свободы — союзов, собраний, печати, тайну переписки и неприкосновенность жилища. Отменялись суды присяжных — поначалу в прифронтовых областях, где вводилось ускоренное судопроизводство, а позднее и в большинстве провинций монархии. Была введена цензура, и создано специальное ведомство, Управление по надзору в период войны, ответственное за соблюдение всех чрезвычайных мер. Правда, на Венгрию действие распоряжений Управления не распространялось, однако там подобные функции взяло на себя само правительство. Введенные ограничения касались самых разных сторон жизни — от запрета комментировать в газетах ход боевых действий (разрешалось лишь печатать сухой официальный отчет, выдержанный в тональности «наши доблестные войска в полном порядке отошли на заранее приготовленные позиции») до ужесточения правил владения охотничьим оружием.

Важны, однако, были не столько сами чрезвычайные меры, вполне естественные для воюющей страны, сколько бюрократическое усердие, с которым они проводились в жизнь, а также их национальный подтекст. Очень скоро ограничение гражданских свобод стало использоваться властями для борьбы с «неблагонадежными» элементами, которых видели в первую очередь в славянах. Ситуация ухудшалась по мере того, как затягивалась война: чем менее радостными были вести с фронтов, тем активнее велся поиск шпионов Антанты. Дело доходило до откровенных глупостей. Были запрещены театральные афиши, карты для туристов, таблички с названиями улиц и даже спичечные коробки, выдержанные в бело-сине-красных тонах — поскольку эти цвета традиционно считались славянскими и присутствовали на флагах России и Сербии. Была объявлена вне закона чешская спортивная организация «Сокол», которая подозревалась в распространении националистических настроений и нелояльности. Специальным распоряжением военного министерства всем воинским инстанциям поручалось установить особенно тщательный надзор над призываемыми в армию учителями-спавянами, в первую очередь сербами, чехами и словаками, которые могли бы вести в войсках «подрывную пропаганду». Лиц указанных национальностей предпочитали также не брать на работу на железную дорогу, в почтовую службу и другие ведомства, имевшие стратегическое значение.

Вот как описывал обстановку того времени чешский писатель Йозеф Сватоплук Махар, сам отправленный в 1916 году в тюрьму за «неблагонадежность»: «В Чешском королевстве, в Галиции, в Хорватии, Далмации — всюду военные указывали гражданским властям, как нужно делать то-то и то-то… Народные песни и куплеты, столетние и невинные как Божий день, — запрещались; конфисковывались детские буквари, книги, старые сборники, стихи и проза; газеты выходили полные белых «окон» (на месте заметок, вымаранных цензурой — Я. Ш.),  со статьями, пересланными их редакциям из полиции… Подозрительных людей… забирали и интернировали в специальных лагерях; новобранцам в документы вписывали буквы p.v. (politisch verdaechtig — «политически неблагонадежен» — Я. Ш.),  которые и сопровождали их на всех фронтах…, обрекая на постоянный надзор; люди всех возрастов и состояний жили под полицейским наблюдением, кабачки, кафе, театры, променады кишели шпиками…»

Миф о габсбургской монархии как «тюрьме народов» (Ранее уже было отмечено, что фразеологизм «тюрьма народов» был применен в книге французского писателя и путешественника маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» и, соответсвенно, относился к Российской империи — Д.А.), получивший широкое распространение после ее падения, уходил корнями именно в последний, военный период истории Австро-Венгрии, когда многонациональное государство действительно стало напоминать тюрьму. Репрессии властей были явно чрезмерными, поскольку, как уже говорилось, сильного и организованного внутреннего противника у монархии не существовало вплоть до 1917–1918 годов. В том, что такой противник в конце концов появился, можно видеть «заслугу» ретивых исполнителей, военных и гражданских столоначальников и их высоких покровителей, которые своими неоправданно жесткими мерами заставили миллионы людей смотреть на государство со страхом, неприязнью и враждебностью, что в конце концов и толкнуло эти миллионы под знамена национальных движений.

Впрочем, не все шаги правительства были неоправданными. Так, для одной из самых известных репрессивных мер — ареста в 1915 году ряда чешских политиков, в том числе депутатов рейхсрата — имелись веские основания: один из них, лидер младочехов Карел Крамарж, будучи искренним русофилом, вынашивал планы восстановления самостоятельного Чешского королевства, на трон которого хотел после победы Антанты призвать кого-либо из русских великих князей. Другой политик, председатель национально-социалистической партии Вацлав Клофач, незадолго до войны ездил в Россию, где встречался с представителями русского правительства и генштаба, которым предлагал создать в чешских землях шпионскую сеть. Конечно, подобные действия трудно назвать иначе как государственной изменой. Однако оправданность отдельных мер не может заслонить тот факт, что в целом политика австрийских и венгерских властей по отношению к «непривилегированным» народам была пагубной и вела к результатам, прямо противоположным тем, которых ожидали правительства обеих частей монархии. Вместо объединения подданных вокруг императора и правительства происходило взаимное отчуждение государства и его граждан.

Наиболее ярко эти тенденции проявились в чешских землях. Проявления лояльности и kaisertreu патриотизма здесь даже в первые дни войны были куда слабее, чем в районах, населенных немцами, венграми или хорватами. Отсутствие военного энтузиазма выражалось и в той неохоте, с которой чехи подписывались на облигации австрийских военных займов: так, среди приобретших ценные бумаги 1-го займа в Богемии и Моравии более 86% составили немцы и лишь около 14% — чехи, в то время как соотношение между этими народами в указанных землях, по данным переписи 1910 года, было 37:63 в пользу чехов. Среди чешских политиков уже в первые месяцы войны образовалась небольшая группа тех, кто твердо решил сделать ставку на уничтожение дунайской монархии и создание независимого чехословацкого государства. Сторонники независимости поодиночке бежали на Запад через нейтральную Швейцарию или (до мая 1915 года) Италию. Среди них оказался и Томаш Масарик, вставший во главе созданного в Париже Чешского заграничного комитета (впоследствии переименованного в Чехословацкий национальный совет), который стремился завязать тесные контакты с державами Антанты. Ближайшими сотрудниками Масарика стали юрист и политик, будущий второй президент Чехословакии Эдвард Бенеш и французский офицер словацкого происхождения, один из пионеров боевой авиации Милан Штефаник.

14 ноября 1915 года комитет выступил с заявлением, в котором говорилось, что, хотя «…до сих пор все чешские партии добивались самостоятельности своего народа в рамках Австро-Венгрии», отныне «беспощадное насилие со стороны Вены» вынуждает чешскую и словацкую политическую эмиграцию «добиваться самостоятельности вне Австро-Венгрии». В чешских землях связь с эмигрантами и через них с Антантой поддерживала нелегальная группа антигабсбургски настроенных деятелей (так называемая «Мафия»). Большинство ее участников были в 1915–1916 годах арестованы властями.

Влияние заграничного комитета до поры до времени оставалось не слишком значительным. Более того, большинство чешских политиков, оставшихся на родине, пришли к выводу о необходимости объединения усилий для защиты интересов своего народа — в рамках Австро-Венгрии. Чешские депутаты распущенного рейхсрата создали для этой цели Чешский союз, а в качестве более представительного органа, выражавшего интересы всех партий, — Национальный комитет. Обе организации должны были публично выступить не с оппозиционной, а с умеренной национальной программой, с лояльными заявлениями, которые представлялись тогда единственной для чешской политики возможностью заявить о себе. Так возник чешский активизм — течение, объединившее представителей политической элиты, которые, сохраняя различия во взглядах на внутреннюю политику, разделяли убеждение в необходимости добиваться чешской национальной автономии, не становясь в жесткую оппозицию монархии и династии. Как и австрофилам в XIX веке, многим активистам (например, лидеру чешской социал-демократии Богумиру Шмералу) Австро-Венгрия представлялась единственной защитой от экспансионизма, с одной стороны, кайзеровской Германии, а с другой — царской России.

Вершиной деятельности активистов было заявление Чешского союза, с которым он по настоянию нового министра иностранных дел Австро-Венгрии графа Чернина выступил 30 января 1917 года — в ответ на декларацию держав Антанты, в которой в качестве одной из военных целей этого блока указывалось «…освобождение чехословаков». В заявлении союза отмечалось, что «…народ чешский, как в прошлом, так и в настоящем и будущем, видит свое грядущее и условия, необходимые для своего развития, только под скипетром Габсбургов». С подобными декларациями тогда выступили и представители других народов дунайской монархии.

Патриотическая демонстрация чешской диаспоры в Москве в августе 1914 г.

Патриотическая демонстрация чешской диаспоры в Москве в августе 1914 г.

Но уже через несколько месяцев внутри– и внешнеполитические условия изменились настолько, что в качестве авангарда национальных движений на смену умеренным политикам-активистам пришли радикалы, склонявшиеся к мысли о национально-государственной независимости. Слабость активизма — не только чешского — заключалась в его вынужденности. Представители славянских народов и трансильванских румын проявляли подчеркнутую лояльность Габсбургам во многом из-за боязни дальнейших преследований и репрессий. Как только после воцарения Карла I в «верхах» возобладали либеральные тенденции, началась стремительная радикализация национальных движений.

Напротив, лояльность австро-немцев династии и союзу с Германией была по большей части совершенно искренней. Однако и австро-немцы добивались политико-административной реформы монархии — в целях ее дальнейшей германизации. Их требования нашли свое выражение в так называемой «Пасхальной декларации» (1916). Официально этот документ назывался «Пожелания немцев Австрии относительно нового государственного устройства по окончании войны» и содержал требование создать «Западную Австрию» — административную единицу, в состав которой вошли бы альпийские, богемские земли (последние должны были быть разделены на чисто немецкие и смешанные округа), а также населенные преимущественно словенцами Крайна и Горица. Галиции, Буковине и Далмации с их славянским населением предлагалось предоставить автономию. Единым государственным языком в преобразованной таким образом Австрии должен был стать немецкий. Кроме того, авторы декларации, вокруг которой объединились почти все влиятельные австронемецкие партии, кроме социал-демократов, выступали за теснейший военно-политический союз с Германией и осуществление проекта Mitteleuropa.

Наиболее консервативную позицию в первый период войны занимала венгерская политическая элита. Поначалу все венгерские партии объединились вокруг правительства Тисы, но постепенно в стране наметился очередной политический раскол. Либералам, националистам и другим традиционным политическим силам, по-прежнему опиравшимся на консервативную аристократию, крупную буржуазию и часть мелкой шляхты, противостояла умеренная оппозиция в лице Партии независимости, требовавшей социальных реформ, более радикальная группа во главе с графом Михаем Каройи, настаивавшая на федерализации королевства, христианские социалисты и не представленные в парламенте, но пользовавшиеся влиянием в рабочей среде и у левой интеллигенции социал-демократы. Последние, начиная с 1916 года, критиковали правительство за его решимость продолжать войну и верность союзу с Германией. Тем не менее вплоть до прихода к власти Карла I позиции Тисы казались несокрушимыми. Премьер, некогда протестовавший против войны, теперь подчинил свою деятельность одной цели — ее победоносному окончанию. Пока боевые действия продолжались, народы Венгерского королевства, по его мнению, не могли помышлять о столь необходимых социально-экономических, политических и государственно-административных реформах.

Впрочем, со стороны некоторых из этих народов требования реформ звучали не слишком громко. Так, политические представители словаков и трансильванских румын отличались в рассматриваемый период необычайной пассивностью. Румынская национальная партия, появившаяся еще в 1881 году, все эти годы не шла дальше требований национальной автономии в рамках Венгерского королевства. Правда, в декабре 1914 года политическая программа «развода» с габсбургской монархией и объединения всех румынских земель в единое государство была провозглашена в Бухаресте одним из радикалов — поэтом Октавианом Гогой. Но только два года спустя, накануне и после вступления Румынии в войну на стороне Антанты, эти идеи получили определенное распространение среди румынского населения Трансильвании. Что же касается словаков, то на национальное сознание этого народа многолетняя мадьяризация наложила, пожалуй, наиболее сильный отпечаток. Милан Штефаник и другие деятели словацкой эмиграции, ориентированные на тесное сотрудничество с чешскими антигабсбургскими кругами и Антантой, составляли незначительное меньшинство даже среди образованных словаков, не говоря уже о крестьянской массе словацкого населения. Для Словакии были возможны разные комбинации — ориентация на Россию, Польшу или же польско-чешско-словацкую федерацию (один из проектов Крамаржа). Победила, однако, линия на создание общего государства с чехами. Но в конечном итоге каждый из этих и другие варианты, например, автономия в составе Венгрии, зависели от исхода войны.

Непросто складывались отношения властей монархии с галицийскими поляками и польским национально-освободительным движением. Последнее было расколото на несколько группировок. Правые польские политики во главе с Романом Дмовским считали главным противником Польши Германию и посему выступали на стороне Антанты, которая, по их мнению, могла покончить с разделом страны и восстановить ее национальное единство и государственную независимость — пусть даже под покровительством России. Польские социалисты, возглавляемые Юзефом Пилсудским, напротив, питали непримиримую вражду к России и царской власти, вследствие чего делали ставку на Центральные державы. Впрочем, позиция Пилсудского была неоднозначна: будущий маршал и «начальник государства» на удивление прозорливо полагался на ситуацию, когда вначале Центральные державы разобьют Россию, а затем сами будут побеждены Антантой. Как упоминалось выше, польские подразделения сражались по обе стороны линии фронта.

Между левым Пилсудским и консервативной польской элитой Галиции существовали трения, вызванные помимо прочего тем, что галицийская аристократия считала наилучшим решением австропольское — восстановление единой Польши под скипетром Габсбургов. Уже 20 августа 1914 года делегация во главе с наместником Галиции Бобржиньским от имени «умеренных поляков» передала императору просьбу издать манифест о том, что «…в случае победы нашего оружия Польша сможет рассчитывать на объединение с монархией». Однако против этого возражала венгерская правящая верхушка, опасавшаяся присоединения к государству Габсбургов каких-либо славянских земель. После того как летом 1915 года русские войска были вытеснены австро-германскими силами из той части Польши, которая принадлежала России, между Центральными державами возникли разногласия: в Берлине начали отдавать предпочтение созданию «буферного» польского государства, как можно более тесно связанного с Германией.

Наконец 5 ноября 1916 года была обнародована совместная австро-германская декларация, провозглашавшая независимость Польского королевства, которое «…в единении с обоими союзными государствами найдет гарантии, необходимые для свободного развития его сил». Определение границ нового государства было отложено на послевоенный период, но на присоединение Галиции к новому королевству поляки могли не рассчитывать: в тот же день Франц Иосиф даровал этой провинции расширенную автономию, ясно дав понять, что Галиция рассматривается им как неотъемлемая часть дунайской монархии. Не были довольны актом 5 ноября и поляки, жившие в Силезии под властью германской короны: их независимость как бы не коснулась. Становилось ясно, что Центральные державы не собираются создавать единую национальную Польшу. Отсутствие у нового государства главы (Германия и Австро-Венгрия никак не могли договориться о кандидатуре польского короля), медленное формирование собственной армии и оккупация центральной Польши австро-германскими войсками свидетельствовали о том, что акт 5 ноября не привел к подлинному разрешению польской проблемы. Более того: декларация об автономии Галиции вызвала резкую реакцию нарождавшегося украинского национального движения, представители которого протестовали против закрепления политического доминирования поляков в провинции.

Польско-украинские отношения были крайне напряжены, что выразил еще в августе 1914 г. украинский депутат рейхсрата Мирослав Василько в разговоре с министром обороны монархии Александром фон Кробатином: «Чем попасть под польскую власть, [украинцы] скорее предпочтут Россию… Депутат Василько сказал, что первым это сделает, хоть и известен как противник русских». Правящие круги монархии сознавали важность украинского вопроса: накануне войны министр иностранных дел Берхтольд отмечал, что «…поскольку украинский народ оказывает влияние на состояние наших отношений с Россией, теперь он приобретает важнейшее значение». Однако в конце концов в Вене предпочли проверенную временем лояльность галицийских поляков неясным перспективам национального движения украинцев, среди которых к тому же существовали и прорусские настроения. В ноябре 1915 года премьер-министр Австрии (Цислейтании) Карл Штюргк отрезал: «Русины (название, не совсем оправданно употреблявшееся в Австрии по отношению ко всем украинцам. — Я. Ш. (На самом деоле вполне оправдано, так как русины появились в составе габсбургских владений после раздела Польши и присоединения Воеводства Руського — Д.А.)) не созрели для того, чтобы самостоятельно осуществлять гражданское управление».

Ситуация в югославянских землях монархии тоже была неоднозначной. Еще на рубеже столетий в политическом спектре Хорватии сформировалось несколько основных течений. Националисты, ядро которых составляла Хорватская партия права, основанная Анте Старчевичем, выступали за создание независимого хорватского государства — в рамках габсбургской монархии или вне ее; они добивались присоединения к Хорватии и Славонии также Далмации и провинций, населенных словенцами. Политика Старчевича и его последователей носила ярко выраженный антисербский характер: они считали сербов православной, менее культурной и потому «младшей» ветвью хорватского этноса; словенцы в этой теории получили название «горных хорватов». Партия права стремилась к хорватизации сербов и словенцев так же, как будапештские власти настаивали на мадьяризации самих хорватов.

Хорватскому национализму противостоял национализм сербский, главной политической целью которого было объединение южных славян в рамках одного государства под началом Сербии. Но постепенно умеренные сербские и хорватские политики, объединенные враждебностью к правительственному курсу на мадьяризацию славянских областей Венгерского королевства, пришли к выводу о необходимости тесного сотрудничества. Хорвато-сербская коалиция, пришедшая к власти в Далмации, а затем и в самой Хорватии, выступала в пользу триалистического решения. Однако преследования некоторых югославянских политических деятелей властями монархии, ряд судебных процессов против них в 1912–1913 годах, распространение националистических и панславистских настроений привели к росту напряженности в Хорватии, Далмации и особенно Боснии. После начала войны раскол среди южных славян монархии углубился. Осенью 1914 года участились случаи массового бегства сербов из Боснии и Герцеговины, Баната и других областей через линию фронта в Сербию; в сербскую королевскую армию в эти месяцы вступили около 35 тысяч таких добровольцев. В 1915 году в Париже сербские, хорватские и словенские эмигранты, разделявшие идеи югославянства, образовали Югославянский комитет, который позднее перебрался в Лондон. Его главой стал известный хорватский политик Анте Трумбич. Его сторонники в Австро-Венгрии пытались развернуть антигабсбургскую агитацию, вели сбор информации военного и политического характера, которую переправляли за границу.

Тем не менее вплоть до 1917 года говорить о полномасштабном национально-политическом кризисе на юге монархии было нельзя: преобладающим течением в югославянских провинциях оставался лоялизм. Особенно спокойной была обстановка в словенских землях. «У словенцев — в отличие от хорватов и сербов — практически не было сторонников идеи триединой югославянской нации («три племени одного народа»). Наоборот, выдающийся словенский писатель Иван Цанкар и другие представители словенской интеллигенции обращали внимание на то, что по менталитету словенцы ближе к австрийцам (тирольцам), нежели к сербам… Словенцы политически объединились с хорватами и сербами для того, чтобы противостоять все более сильному давлению со стороны немецкого и итальянского экспансионизма, а не ради объединения с сербами и хорватами в одну нацию» (Рупник А. Специфические черты исторического развития словенцев в рамках габсбургской империи. В сб.: Австро-Венгрия: интеграционные процессы и национальная специфика. М., 1997. С. 86–87).

Национальные проблемы оставались мощной бомбой, заложенной под государство Габсбургов в результате дуалистического компромисса 1867 года. В июле 1914-го император и его окружение, втянув Австро-Венгрию в войну против Сербии и России, собственными руками подожгли бикфордов шнур, ведущий к этой бомбе. Репрессивная политика властей монархии в первые годы войны ускорила движение смертоносного огонька по шнуру; тем не менее у Габсбургов еще оставалась возможность погасить его. Для этого, однако, был нужен мир — и, как ни странно, отсутствие перемен на троне, поскольку Франц Иосиф, пользовавшийся, несмотря на свою старческую пассивность (а может, и благодаря ей), значительным авторитетом у большинства подданных, оставался «…сильнейшим из существовавших [в монархии] центростремительных факторов» (Kann, vol. II, р. 231).

* * *

Популярность Франца Иосифа была, несомненно, явлением иррациональным, ведь его нельзя назвать выдающимся правителем в полном смысле слова. Однако за долгие годы царствования три поколения его подданных настолько привыкли к нему, что императора-короля стали воспринимать как символ стабильности, постоянное слагаемое самой жизни, без которого невозможен нормальный ход событий. К тому же сдержанный характер Франца Иосифа, его неизменная вежливость и приветливость, трагические обстоятельства семейной жизни императора, вызывавшие сочувствие, наконец, сама его старость в «упаковке» государственной пропаганды, которая доносила до подданных благородные седины и твердый взгляд монарха, но ничего не говорила о его слабостях, нерешительности, первых признаках старческого маразма и прочих неприятных вещах — все это способствовало тому, что авторитет императора оставался неизменно высоким.

Его смерть, явно близкая, если учитывать возраст венценосного старца, ожидалась многими в Австро-Венгрии не как окончание очередного царствования или даже исторической эпохи, а как конец всего миропорядка, связанного с Францем Иосифом и его невероятно долгим правлением. Его предшественника не помнил почти никто — слишком давними были те времена. Его преемника почти никто не знал. Кончина императора стала поэтому одним из основных психологических факторов, предопределивших крах монархии. После ухода Франца Иосифа Австро-Венгрия на всех парах понеслась к горькому концу — zum bitteren Ende.

Утром 21 ноября 1916 года, несмотря на высокую температуру, простудившийся император находился в рабочем кабинете, где разбирал и подписывал бумаги. И на пороге смерти Франц Иосиф не утратил железной самодисциплины и старомодной приверженности этикету: когда ему доложили, что наследник и его жена ожидают аудиенции, старик, сидевший за столом в халате, потребовал принести военную форму. «Когда мы вошли, — вспоминала позднее супруга Карла Зита, — император произвел на нас вполне нормальное впечатление и, несмотря на слабость и жар, говорил обычным тоном. Сказал, что счастлив получить благословение папы, и порадовался победам нашей армии на румынском фронте». Однако развязка была близка. Вечером Франц Иосиф отправился спать на два часа раньше обычного, велев камердинеру разбудить его в половине четвертого утра (всю жизнь император вставал очень рано). Но больше он не проснулся.

Спальню умершего заполнило множество людей. Придворные, адъютанты, слуги крестились, многие плакали. Вошла младшая дочь императора, Мария Валерия, опустилась на колени у постели отца и вложила в его руку распятие. Эрцгерцог Карл — собственно говоря, уже император Карл I — на минуту вышел в соседнюю комнату и увидел там немолодую женщину, которую строгий камердинер не желал пропустить в императорскую спальню. Карл узнал Катарину Шратт, подошел к ней и, мягко взяв под руку, повел к смертному одру Франца Иосифа. Женщина долго смотрела на покойного, который, наверное, лишь для нее одной не был ходячим символом, воплощением монархии и династического принципа. Фрау Шратт заплакала, прошептала молитву и положила на грудь мертвого императора две белые розы. Подруга Франца Иосифа прожила еще более 20 лет. Она не оставила мемуаров и категорически отказывалась общаться с журналистами.

Погребальная процессия на похоронах императора Франца Иосифа

Погребальная процессия на похоронах императора Франца Иосифа

30 ноября 1916 года по улицам Вены прошла траурная процессия. У капуцинской церкви, где старому императору предстояло найти последнее пристанище вместе со многими поколениями Габсбургов, был соблюден традиционный погребальный ритуал. Обер-гофмейстер двора постучал позолоченным жезлом в двери склепа, за которыми с зажженной свечой в руке стоял глава монашеского ордена капуцинов. «Кто просит разрешения войти?» — спросил из-за двери монах. «Его Величество Франц Иосиф I, Божией милостью император австрийский, король венгерский и чешский, далматинский, хорватский, славонский и галичский», — сказал гофмейстер. «Не знаю его», — прозвучал ответ. Снова раздался стук жезла, и монах повторил свой вопрос. Гофмейстер опять назвал императора и его более краткий, так называемый малый титул. «Не знаю его», — вновь раздалось в ответ. Стук повторился, и на третий вопрос монаха гофмейстер ответил: «Твой брат Франц Иосиф, бедный грешник». «Да, знаю его», — послышалось из-за дверей склепа, и они отворились. «Бедный грешник» ушел в историю. Его государству оставалось два года жизни.

Карл Первый и Последний

Вопреки традиционному протоколу императорских похорон новый монарх шел за гробом своего предшественника не один, а с одетой в черное с головы до пят супругой и четырехлетним наследником. Многие истолковали это как лишнее подтверждение слухов о том, что Карл I находится под сильным влиянием «этой итальянки» Зиты. Действительно, молодой императрице предстояло сыграть заметную роль в краткой истории царствования последнего Габсбурга.

Зита, происходившая из пармской ветви династии Бурбонов (ее отец Роберт был последним герцогом Пармским, потерявшим трон в результате объединения Италии), отличалась твердым и энергичным характером. В 1911 году, в возрасте 19 лет, она вышла замуж за Карла по любви — случай нечастый среди высшей аристократии. Как отмечает биограф последней австрийской императрицы Тамара Гриссер-Печар, «…Карл уважал ее не только как жену, но и как образованную советницу, которая была способна уравновесить его собственные недостатки. Именно тот факт, что он прислушивался к ее советам, привел многих к мнению, будто император находится «под каблуком». Им трудно было объяснить иначе… сильное интеллектуальное влияние [Зиты]» (Griesser-Pecar Т. Zita. Posledni cisarovna. Praha, 1994. S. 16). В действительности же это был гармоничный союз двух любящих, еще совсем молодых людей, которые старались поддержать друг друга, не дать себе и другому сломаться под бременем обрушившейся на них ответственности.

Напрашиваются параллели между последней австрийской императорской четой и Романовыми — Николаем II и Александрой Федоровной, также обладавшей большим влиянием на своего мужа. Все четверо разделяли убеждение в избранности государей и верность династическому принципу, но вынуждены были идти на уступки эпохе, которая отказывалась видеть в непостижимой воле Божией единственный источник монархической власти. Обе пары были глубоко религиозны, и конфессиональная разница в данном случае не играет особой роли. Нет причин сомневаться и в глубине взаимных чувств супругов — об этом свидетельствует как обширная переписка Николая и Александры, так и воспоминания людей, знавших

Карла и Зиту. Обе семьи были многодетны: у Романовых родились пятеро детей, у Габсбургов — восемь. Однако австрийская императорская чета казалась более живой и раскрепощенной, более «земной», чем царская семья, — может быть, из-за того, что Карл и Зита были моложе, может, потому, что Карл обладал более открытым характером, чем Николай, а Зита была более практической, чуждой суевериям и мистицизму натурой, чем Александра.

Есть и другое отличие, важное с исторической точки зрения. Николай II правил Россией 20 с лишним лет, и многие ошибки и даже преступления, приведшие к краху монархии и трагической гибели царской семьи, он или совершил сам, или не смог предотвратить. Карл I унаследовал государство, втянутое его предшественником в губительную войну и раздираемое внутренними противоречиями; ни в том, ни в другом не было его вины. Как и его русский собрат и противник, последний коронованный Габсбург не обладал качествами, необходимыми для решения титанической задачи — спасти монархию. Однако он попытался сделать это и, в отличие от Николая II, боролся за свое дело до конца. «Карл ненавидел войну, но эту войну ему пришлось вести до горького конца, — пишет один из биографов последнего императора. — В своих государствах он пытался осуществить… программу реформ, которая позволила бы преобразовать монархию в подлинную федерацию и дала бы возможность Австро-Венгрии войти в XX век» (Brook-Shepherd G. The Last Habsburg. L., 1968. P. 9). С первого дня царствования молодой император понимал, что у него совсем немного времени для того, чтобы решить две основные задачи — прекратить войну и сделать внутреннее устройство монархии более гармоничным. Об отношении Карла к войне недвусмысленно говорилось уже в его манифесте по случаю вступления на престол: император обещал «…вернуть Моим народам благословенный мир, без которого они столь тяжко страдают». Но стремление как можно скорее добиться конкретных результатов сыграло с Карлом I злую шутку: многие его шаги оказались поспешными, непродуманными и ошибочными.

Первым из них стала коронация Карла и Зиты королем и королевой Венгрии в Будапеште 30 декабря 1916 года, которая прошла в полном соответствии со старинным ритуалом. Тем самым Карл I (как венгерский король — Карл IV) надеялся укрепить единство дуалистического государства, прочнее привязать Венгрию к династии, но в действительности добился прямо противоположных результатов: королевская присяга связала его по рукам и ногам, не давая возможности приступить к федерализации монархии, которая в тот момент оставалась, быть может, единственным способом избежать краха. Граф Чернин, только что назначенный министром иностранных дел, не без грусти заметил, глядя на пышный коронационный церемониал: «Только теперь понимаю, почему венгры так настаивали на коронации. Тот, кто видел венгерскую коронацию, никогда ее не забудет. И в этом проявилась политическая предусмотрительность венгров…».

Один из приближенных молодого императора, граф Антон фон Польцер-Ходиц, в конце ноября представил меморандум, в котором отмечалось, что Карлу стоит повременить с коронацией в Будапеште. Вместо этого монарху предлагалось «…договориться со всем венгерским народом (т. е. не только с мадьярами, но и с другими народностями королевства. — Я. Ш.),  полномочным представителем которого не может считаться венгерский сейм, поскольку нынешний избирательный закон… предоставляет лишь малой доле населения возможность участвовать в политической жизни». Эту позицию разделяли все бывшие сотрудники эрцгерцога Франца Фердинанда. Однако Карл не последовал рекомендациям советников покойного дяди: под нажимом венгерской верхушки, прежде всего графа Тисы, он согласился короноваться. Консервативный политический фундамент Венгерского королевства остался в неприкосновенности. Но Тиса и его единомышленники не подозревали, что в толще этого фундамента уже появились трещины, которые будут расширяться с каждым месяцем.

Вернувшись из Будапешта окрыленным (ликование десятков тысяч венгров, присутствовавших на коронации, создало у Карла впечатление, что он искренне любим своим народом), молодой император приступил к кадровым перестановкам. Граф Польцер-Ходиц стал шефом императорского секретариата и одним из ближайших советников Карла I. Возможно, стремясь произвести благоприятное впечатление на чехов, император возвысил трех представителей богемской аристократии: вместо Эрнста Кёрбера новым премьер-министром Австрии стал граф Клам-Мартиниц, на пост главы министерства иностранных дел был назначен Отокар Чернин, а первым генерал-адъютантом императора стал Зденек Лобковиц, сослуживец Карла по 7-му драгунскому полку. Кроме того, уже 2 декабря Карл I объявил, что берет на себя исполнение обязанностей верховного главнокомандующего. 1 марта закончилась и эпоха Конрада фон Гетцендорфа, освобожденного от должности начальника генерального штаба и отправленного командовать войсковой группой на итальянский фронт. Его преемником стал толковый, но малозаметный генерал Арц фон Штрауссенберг, которого Карл хорошо знал по румынскому фронту. Политическому влиянию военных кругов в Австро-Венгрии пришел конец.

Зато резко возросла роль министерства иностранных дел. 44-летний граф Оттокар Чернин фон унд цу Худениц, возглавивший это ведомство, был одаренным, честолюбивым, но несколько неуравновешенным человеком. В свое время он принадлежал к «бельведерскому правительству» — кругу советников Франца Фердинанда. Его дипломатическая карьера была непродолжительной и не слишком удачной: занимая должность посла в Румынии, Чернин не сумел предотвратить вступление этой страны в войну на стороне Антанты. Тем не менее молодой император назначил его министром, надеясь, что граф, пользовавшийся репутацией «человека с идеями», придаст новый импульс внешней политике монархии, главной целью которой становилось скорейшее заключение мира. Взгляды Чернина представляли собой причудливую смесь наднационального габсбургского лоялизма, консерватизма и глубокого пессимизма относительно будущего дунайской монархии. Чернин вошел в историю полной горечи фразой о судьбе Австро-Венгрии: «Мы были обречены на гибель и должны были умереть. Но вид смерти мы могли выбрать — и выбрали самую мучительную».

Характеристика Чернина как «…бледной тени Меттерниха, отчаявшейся и смятенной» (Taylor, р. 259), данная ему А. Дж. Тэйлором, на наш взгляд, слишком строга: граф был скорее трагической фигурой, этаким министром-декадентом, и в этом смысле вполне соответствовал эпохе заката монархии. Как и Карл I, Чернин хотел мира. «Победный мир весьма маловероятен, — отмечал он, — необходим компромисс с Антантой, на захваты нечего рассчитывать». Но мир не должен быть заключен любой ценой, полагал Чернин. Различие в подходах монарха и его министра к важнейшей проблеме, стоявшей перед Австро-Венгрией, проявилось очень скоро.

* * *

12 апреля 1917 года император Карл обратился к своему союзнику Вильгельму II с письмом-меморандумом, написанным, скорее всего, графом Чернином. «Эта война открыла новый этап мировой истории, — говорилось в послании. — Государственный деятель, если он не слеп и не глух, не может не замечать, как с каждым днем становится все сильнее темное отчаяние населения… Если монархи Центральных держав окажутся неспособны в ближайшие месяцы заключить мир, это сделают народы — через их головы… Мы воюем с новым противником, еще более опасным, чем Антанта — с международной революцией, сильнейшим союзником которой является голод. Прошу Тебя придать должное значение важности этого вопроса и подумать, не может ли быстрое окончание войны, пусть даже ценой тяжелых жертв, стать препятствием на пути готовящихся переворотов». Февральская революция и падение монархии в России произвели на австрийского императора большое впечатление: пророческие слова о «мире через головы монархов», несомненно, были написаны под впечатлением от российских событий.

Однако в Берлине не услышали призыв Карла I. Более того, за полтора месяца до отправки императорского меморандума, 1 февраля 1917 года, Германия, не поставив предварительно в известность своих союзников, объявила Антанте тотальную подводную войну. Пиратские действия немецких подводников, топивших в Атлантике не только британские и французские, но и американские суда, в том числе пассажирские, стали непосредственным поводом для присоединения США к державам Согласия. С вступлением Америки в войну баланс сил между противоборствующими военными блоками окончательно и бесповоротно изменился в пользу Антанты. Приказ об объявлении подводной войны, подписанный Вильгельмом II, который к тому времени окончательно стал марионеткой в руках германского командования, лаконично прокомментировал начальник канцелярии кайзера Рудольф фон Валентини: «Finis Germaniae». Поняв, что немцы по-прежнему рассчитывают на победу, в которую он уже не верил, Карл I начал самостоятельно искать пути к миру.

То, что исход войны фактически предрешен, в 1917 году сознавали немногие: внешне обстановка на фронтах не давала Антанте надежд на скорую победу. На Западном фронте продолжалась позиционная война, обескровливавшая англичан и французов не в меньшей степени, чем центральные державы: только Франция в 1914–1916 годах потеряла около 900 тысяч человек убитыми и ранеными. Переброска американских войск в Европу шла медленно, к тому же многие европейские военные ставили под вопрос боевые качества американцев, не имевших опыта войны такого масштаба. Несмотря на заверения Временного правительства в верности союзническому долгу, революционный хаос в России вызывал у западных держав справедливые сомнения в том, что эта страна способна продолжать войну. Почти вся Румыния и Балканы были оккупированы армиями Центрального блока. Обстановка представлялась Карлу I и его окружению выгодной для мирных переговоров. При венском дворе вполголоса передавали друг другу фразу, брошенную британским премьером Дэвидом Ллойд-Джорджем: «Не вижу возможности выиграть войну — разве что заключив сепаратный мир с Австрией…».

В качестве посредника для налаживания контактов между Австро-Венгрией и Антантой Карл избрал своего шурина — брата Зиты, принца Сикстуса де Бурбон-Парма. Вместе с младшим братом Ксаверием Сикстус служил офицером в бельгийской армии. (Пармские Бурбоны считали своей родиной Францию, однако вступить после начала войны в ее вооруженные силы принцам не удалось: Французская республика с подозрением относилась к потомкам древней королевской династии; бельгийский король Альберт, естественно, был лишен республиканских предрассудков и позволил братьям воевать под его знаменами). Так называемая «афера Сикстуса» началась обменом письмами между австрийским императором и пармским принцем — через императорского представителя графа Эрдёди, несколько раз ездившего с этой целью в нейтральную Швейцарию. Сикстус поддерживал контакты с министром иностранных дел Франции Жюлем Камбоном, который сообщил принцу условия французской стороны: Париж настаивает на возвращении Эльзаса и Лотарингии — причем без ответных уступок Германии в колониях; мир не может быть сепаратным ни для одной из держав Антанты; Франция должна исполнить ранее взятые на себя обязательства по отношению к союзникам.

В следующем послании Сикстуса, написанном после встречи принца с французским президентом Пуанкаре 5 марта, содержались обнадеживающие для австрийской стороны намеки на то, что главной военной целью Франции является поражение Германии, «…оторванной от Австрии». Императору Карлу недвусмысленно предлагали сепаратный мир. Чтобы подробнее обсудить возможное соглашение, Карл вызвал Сикстуса и Ксаверия в Австрию, куда они со всеми предосторожностями прибыли инкогнито 21 марта. На вилле Эрдёди в Лаксенберге под Веной состоялась серия встреч и консультаций между братьями, императорской четой и графом Чернином. Последний довольно скептически отнесся к возможности сепаратного мира: его целью был мир всеобщий, заключенный не только Австро-Венгрией, но и Германией и их союзниками.

Чернин настаивал на том, что «…дело Австро-Венгрии будет окончательно проиграно, если она откажется от альянса с Германией». Такой подход не был следствием германофильства Чернина или неких рыцарских представлений о союзническом долге. Министр просто не хотел закрывать глаза на возможность оккупации дунайской монархии Германией после подписания сепаратного мира; Антанта не успела бы в этом случае оказать Австро-Венгрии сколько-нибудь существенную помощь. Кроме того представлялось весьма вероятным, что сепаратный мир приведет к гражданской войне в государстве Габсбургов: большинство австро-немцев и венгров, несомненно, восприняло бы такой мир как предательство, в то время как славяне поддержали бы его. Таким образом, сепаратный мир нес с собой непосредственную угрозу существованию Австро-Венгрии и, выступая против него, граф Чернин исходил из государственных интересов. Как утверждает французский историк Франсуа Фейтё, «…крупной ошибкой императора было то, что он держал рядом с собой человека, который нарушал все его планы и не давал ему, руководствуясь собственным разумом и интуицией, положить конец неестественному союзу с Германией» (Fejto, s. 187). Однако конец этого союза мог означать и конец монархии, что никак не входило в планы Карла.

Тем не менее переговоры с бурбонскими принцами в Лаксенберге закончились передачей Сикстусу собственноручного письма Карла, в котором помимо прочего содержалось обещание императора «…использовать все личное влияние на моих союзников, дабы добиться выполнения справедливых французских требований в отношении Эльзаса-Лотарингии». Кроме того, Карл предлагал восстановить суверенитет Сербии — при условии, что последняя в будущем откажется «…от всякого объединения… с политической тенденцией, направленной на раздробление монархии». Таким образом, Карл совершил непростительный просчет, который впоследствии дорого ему обошелся: французы получили неопровержимое, документально подтвержденное доказательство того, что австрийский император и венгерский король не считает справедливой одну из главных военно-политических целей своего союзника — Германии: удержание Эльзаса и Лотарингии. Другой ошибкой Карла было то, что он не сообщил Чернину подробностей о содержании письма (хотя тот и знал о его существовании). Поэтому министр продолжал заверять немцев, обеспокоенных миролюбием австрийского монарха, в том, что «…мы воюем за Германию, точно так же как Германия воюет за нас. Если кто спросит меня, воюем ли мы за Эльзас-Лотарингию, то я отвечу «да», потому что Германия воевала за нас под Лембергом (Львовом) и Триестом». Когда весной 1918 года содержание императорского письма стало достоянием гласности (см. ниже), доверие к Австро-Венгрии как у ее потенциальных партнеров в лагере Антанты, так и у руководителей Германии было подорвано.

Оттокар Чернин — австро-венгерский дипломат и государственный деятель

Оттокар Чернин — австро-венгерский дипломат и государственный деятель

Между тем стремление Вены усадить за стол мирных переговоров и Германию закончилось ничем. На встрече с Вильгельмом II в Бад-Хомбурге 3 апреля 1917 года Карл предложил кайзеру отказаться от Эльзаса и Лотарингии, в обмен на которые он был готов уступить Германии Галицию и согласиться с фактическим превращением Польши в германского сателлита. Эти инициативы не нашли у Вильгельма, а точнее — у стоявшей за ним военной клики, никакой поддержки. «Немцы создают страшные проблемы, — жаловался Карл Зите. — В конце концов мы будем вынуждены действовать самостоятельно, даже несмотря на риск оккупации». Характерно, что при этом «…сама Германия и до, и после акции Сикстуса осуществляла зондаж по поводу мира и в Вашингтоне, и в Лондоне, не ставя в известность Австро-Венгрию и не давая никаких гарантий в части территориальной целостности последней» (Кайзеры, с. 470).

Весной 1917 года к власти во Франции пришло правительство во главе с Антуаном Рибо. В отличие от своего предшественника Аристида Бриана и президента Раймона Пуанкаре новый премьер был настроен весьма настороженно по отношению к мирным инициативам Вены. Кроме того, он настаивал на соблюдении Лондонского договора 1915 года между державами Антанты и Италией, согласно которому итальянцам были обещаны многие австрийские территории, включая Тироль, Триест, Истрию и Далмацию. Италия же, несмотря на далеко не блестящую ситуацию на фронте, не желала отказываться ни от одного из своих требований, хотя во втором послании, переданном Сикстусу и датированном 9 мая, Карл прозрачно намекнул, что готов уступить ей Тироль. Не помогло и давление на итальянское правительство со стороны Ллойд-Джорджа, который отозвался о письме Карла I как об «очень добром» («It’s a very kind letter»). 5 июня премьер-министр Рибо выступил во французском парламенте с речью, в которой заявил, что «…мир может быть лишь плодом победы». Разговаривать бурбонским принцам стало не с кем и не о чем. «Афера Сикстуса» закончилась неудачей, однако ей суждено было иметь продолжение — катастрофическое для императора Карла.

* * *

В конце октября 1917 года австро-германским войскам удалось прорвать оборону итальянцев под Капоретто. Отступление итальянской армии вскоре превратилось в бегство, и только переброска на северо-восток Италии британских и американских подразделений помогла Антанте стабилизировать ситуацию. Потери Италии за две с небольшим недели — с 24 октября по 10 ноября — составили 10 тыс. человек убитыми, 30 тыс. ранеными и почти 300 тыс. пленными; Австро-Венгрия и Германия потеряли около 70 тыс. человек. Центральным державам не удалось нанести Италии окончательное поражение, но итальянская армия надолго утратила способность вести активные боевые действия.

Зато Восточный фронт мировой войны после большевистской революции в России окончательно прекратил существование. Брестский мир был подписан 3 марта 1918 года; Россия утратила огромную территорию — Прибалтику, Белоруссию, Украину и Закавказье. Большевистское правительство признало независимость Украинской народной республики, которая заключила с Центральными державами отдельное мирное соглашение (хотя австро-венгерские и германские войска оставались на ее территории до осени 1918 года (Нахождение войск Центральных Держав на территории УНР было частью соглашения, так как последняя не могла самостоятельно обороняться от северо-восточного соседа — Д.А.)). В дунайской монархии этот мир назвали «хлебным», поскольку надеялись на поставки украинского зерна, которые позволили бы улучшить критическую ситуацию с продовольствием, в первую очередь в Австрии. Этим надеждам не суждено было оправдаться: гражданская война и плохой урожай на Украине привели к тому, что вывоз зерна и муки из этой страны в Цислейтанию составил в 1918 году менее двух с половиной тысяч вагонов (для сравнения: из Румынии — около 30 тыс., из Венгрии — более 10 тыс., из Германии — свыше 2600 вагонов).

Наконец, 7 мая в Бухаресте был подписан сепаратный мир между центральными державами и разгромленной Румынией. Последняя потеряла небольшую часть южной Трансильвании и Буковины, отошедшие к Венгрии, а также Добруджу, приобретенную Болгарией. В качестве компенсации румыны получили Бессарабию, оставшуюся «бесхозной» после распада Российской империи. Бухарестский мир, однако, оказался очень недолговечным: 10 ноября 1918 года, когда уже ничто не могло предотвратить поражение Центрального блока, Румыния формально во второй раз вступила в войну на стороне Антанты. Это позволило ей впоследствии настаивать на соблюдении условий соглашения 1916 года, вернуть Добруджу и получить Трансильванию. Общая ситуация на фронтах вновь оживила в военных кругах Германии и Австро-Венгрии надежду на победу. Немцы намеревались начать весной решающее наступление на Западном фронте, австрийцы готовили новую наступательную операцию в Италии — чтобы завершить начатое при Капоретто. Однако силы Центрального блока, в отличие от его противников, были на исходе. Видимый перевес Германии и ее союзников на всех европейских театрах военных действий в первой половине 1918 года оказался грандиозным миражом, который рассеялся всего через несколько месяцев.

Тотальный характер войны порождал всеобщее ожесточение. Если в XIX веке целью действующей армии было нанести врагу поражение, чтобы дать политикам и дипломатам возможность договориться о выгодных условиях мира, то теперь противник должен был быть не просто разгромлен, а уничтожен во всех отношениях — военном, политическом и экономическом. Необычайно интенсивная военная пропаганда «…ставила одну цель — полную и окончательную победу в этой войне за завершение всех войн… Война приобрела идеологический характер» (Berenger, р. 285). Каков бы ни был ее исход, она просто не могла завершиться справедливым миром, поскольку с абсолютным злом, которое стали олицетворять в глазах друг друга воюющие стороны, примирение невозможно.

Особенно заметен стал идеологический характер войны после 1917 года — благодаря двум событиям. Первым явилось падение монархии Романовых, в результате которого Антанта приобрела политическую однородность, превратившись в блок демократических республик и либеральных конституционных монархий, противостоящий коалиции монархий «реакционных», аристократически-милитаристских. Второе событие — вступление в войну США — привело в лагерь Антанты крупнейшую демократию мира, во главе которой стоял президент Вудро Вильсон, известный своими либеральными взглядами. Приход к власти во Франции одного из лидеров радикальной партии Жоржа Клемансо способствовал окончательному превращению «классического» империалистического конфликта 1914 года в «войну миров», столкновение республиканского и монархического принципов, либеральной демократии и милитаристского авторитаризма. Именно такое представление о войне возобладало в 1917–1918 годах в правящих кругах Антанты.

Отныне Германия и Австро-Венгрия являлись для западных союзников не просто противниками, а воплощением всего, что было ненавистно республиканцам и либералам со времен Вашингтона, Лафайета и Робеспьера — прусского милитаризма, габсбургского католического обскурантизма, аристократизма и реакционности. Именно за это, а не за Эльзас с Лотарингией и Сербию с Черногорией, предстояло заплатить державам Центрального блока. Одним из наиболее последовательных выразителей и глашатаев такого подхода был глава Чехословацкого национального совета Томаш Масарик, отмечавший, что «…во всемирной схватке друг другу противостоят державы средневекового теократического монархизма, абсолютизма недемократического и ненационального, и государства конституционные, демократические, республиканские, признающие право всех народов, не только больших, но и малых, на государственную самостоятельность». Таким образом, принцип самоопределения наций становился важной составной частью «доктрины Вильсона — Клемансо».

Уже 10 января 1917 года в декларации держав Антанты о целях блока в качестве одной из них указывалось «…освобождение итальянцев, [южных] славян, румын и чехо-словаков от чужого господства». В то же время о ликвидации дунайской монархии Антанта до поры до времени не помышляла — речь шла лишь о предоставлении широкой автономии «непривилегированным» народам. 5 декабря 1917 года, выступая в Конгрессе, президент Вильсон обвинил Германию в стремлении к европейскому и мировому господству и заявил, что западные союзники стремятся к освобождению народов Европы (в том числе и союзных Германии стран — Австро-Венгрии, Османской империи и Болгарии) от немецкой гегемонии. О дунайской монархии Вильсон сказал буквально следующее: «Мы не заинтересованы в уничтожении Австрии. Как она сама распорядится собой — не наша проблема». 5 января 1918 года британский премьер-министр Ллойд-Джордж в заявлении о военных целях Великобритании отметил, что «мы не воюем за разрушение Австро-Венгрии». Наконец, 8 января в другой своей речи Вудро Вильсон сформулировал знаменитые «14 пунктов» — условия, по его мнению, справедливого мира в Европе. 10-й пункт касался народов Австро-Венгрии, которым, по словам президента, «…должны быть предоставлены максимально широкие возможности для автономного развития».

Со стороны Франции Австро-Венгрия, однако, не могла рассчитывать на снисхождение. Как отмечает французский историк Жан Беранже, «…радикалы, находившиеся у власти [во Франции] с начала века и победившие на выборах 1914 года, хотели республиканизировать Европу… Это было невозможно… без разрушения монархии Габсбургов» (Berenger, pp. 285–286). Неудивительно, что именно во Франции нашла наибольшую поддержку деятельность Чехословацкого национального совета. Французы помогали совету создавать воинские подразделения из числа австро-венгерских пленных и дезертиров — чехов и словаков. Эти так называемые легионы принимали в 1917–1918 годах участие в боевых действиях на Западном фронте и в Италии — под французским командованием, но с собственными знаменами, командирами и т. п.

Что касается Италии, то она, несмотря на военные поражения, продолжала настаивать на соблюдении условий Лондонского соглашения 1915 года. Хотя в качестве идеологического обоснования вступления Италии в войну в 1915 году использовалось намерение освободить из-под власти Габсбургов итальянское меньшинство в Трентино и Далмации, экспансионистские устремления Италии шли гораздо дальше этих областей (стоит отметить также, что в Далмации итальянцы составляли лишь 2 % населения, в то время как подавляющее большинство жителей провинции были славянами). Как бы то ни было, вплоть до весны 1918 года ликвидация габсбургской монархии не входила в число приоритетных военно-политических целей Антанты. Перелом произошел после того, как получила неожиданное продолжение «афера Сикстуса».

2 апреля 1918 года министр иностранных дел Австро-Венгрии Отокар Чернин выступил перед членами городского собрания Вены. Граф находился в каком-то странном, взвинченном состоянии, и, очевидно, только этим можно объяснить его в высшей степени странное и необдуманное заявление о том, что новый французский премьер Клемансо якобы зондировал у него, Чернина, почву относительно готовности дунайской монархии к мирным переговорам. (В действительности дела обстояли совершенно иначе — мирные инициативы исходили из Вены. Если же Чернин имел в виду консультации между французским офицером графом Арманом и австрийским представителем графом Ревертерой в Швейцарии осенью 1917 года, то Арман поддерживал контакт с предыдущим премьер-министром Франции Рибо; Клемансо не имел отношения к этим переговорам). Чернин «по согласованию с Берлином» провозгласил: «Я… готов [к переговорам] и не вижу со стороны Франции иного препятствия на пути к миру, кроме претензий на Эльзас и Лотарингию. Из Парижа я получил ответ, что подобный подход не дает возможности вести переговоры».

Клемансо, узнав о заявлении Чернина, ответил коротко: «Граф Чернин лгал!» Однако австрийский министр упрямо настаивал на своей правоте, что вообще трудно объяснить иными причинами, кроме его болезненного самолюбия и нестабильной психики. Тогда 12 апреля по распоряжению Клемансо были обнародованы письма Карла I, адресованные принцу Сикстусу, но предназначавшиеся французским властям. В первом из них, как уже говорилось, претензии Франции на Эльзас и Лотарингию признавались справедливыми. Таким образом, граф Чернин грубо и совершенно необоснованно подставил под удар своего императора; поведение министра, несомненно, можно расценивать как «…чудовищный гибрид политической решимости и дипломатического дилетантизма» (Кайзеры, с. 471). Даже если допустить, что графу не были известны все подробности первого письма Карла, он знал о самом существовании обоих посланий и потому должен был соблюдать максимум осторожности, затрагивая деликатную тему мирных переговоров с Францией. Увы, Чернин поступил совершенно иначе.

Карьера графа Чернина на этом закончилась, через несколько дней он вынужден был подать в отставку. Но необдуманные действия министра спровоцировали острый политический кризис: в середине апреля в венских придворных кругах даже поговаривали о возможном отречении императора. «Афера Сикстуса» вызвала ярость среди австро-венгерских военных и других приверженцев союза с Германией. Генерал Крамон, немецкий военный атташе при венском дворе, отмечал в те дни: «Ужас и изумление здешнего офицерского корпуса не поддаются описанию… Население резко осуждает императорскую чету, растет число дел об оскорблении Величества. Люди рассержены в первую очередь на императрицу и пармский дом, который считают источником всего зла…». В Берлине ждали объяснений. Карл, находившийся на грани нервного срыва, отправил Вильгельму II телеграмму, в которой был вынужден лгать, утверждая, что его письма, опубликованные во Франции, — фальшивка. «Обвинения, выдвинутые против меня господином Клемансо, столь низки, что я не собираюсь более дискутировать с Францией по этому поводу, — писал «обиженный» Карл. — Моим ответом будут пушки моих батарей на Западе».

Через месяц, 11 мая, австрийский император отправился к немецкому союзнику в Спа. Там кайзер и военные руководители Германии, фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф, вынудили Карла подписать соглашение о еще более тесном военном, а в перспективе и экономическом союзе двух стран. Этот договор окончательно превращал дунайскую монархию в слабого сателлита Германской империи. Судьба Габсбургов была решена. Победа Германии, о близости которой не переставали трубить Гинденбург с Людендорфом, превратила бы Австро-Венгрию на неопределенно долгое время во второразрядную страну, отданную на откуп всемогущей союзнице. Победа Антанты отныне тоже не сулила монархии ничего обнадеживающего: скандал вокруг писем Карла похоронил всякую возможность дальнейших контактов между Габсбургами и западными державами.

Катастрофа была близка. Обстановка на фронтах стала меняться в пользу Антанты. Последнюю победу на Западе немцы одержали в марте 1918 года, но их наступление в Пикардии оказалось недостаточно мощным для того, чтобы переломить ход войны. Летние наступления на Западном и Итальянском фронтах захлебнулись (на реке Пьява отчаянно оборонявшиеся итальянцы и англичане вынудили австро-германские части отойти с большими потерями). Наконец, 8 августа 1918 года настал, по выражению генерала Людендорфа, «черный день немецкой армии»: войска Антанты прорвали фронт немцев у Амьена. Даже берлинские стратеги начали понимать, что война проиграна. В Вене об этом догадывались уже давно. Наступала последняя осень монархии Габсбургов.

Finis Austriae

Помимо поисков путей к миру, важнейшей составной частью политики Карла I была либерализация внутриполитической обстановки в Австро-Венгрии. С этой целью император 30 мая 1917 года вновь созвал не собиравшийся более трех лет рейхсрат — парламент западной части монархии. Перед этим в венских правящих кругах шли жаркие дебаты о возможности октроирования (введения «сверху», императорским указом, в соответствии с 14-й статьей конституции) основ нового политического устройства Цислейтании. Фактически речь шла о выполнении пожеланий австро-немцев, выраженных в «Пасхальной декларации», — придании немецкому статуса официального языка на западе монархии, окончательном административном отделении Галиции, разделении чешских земель на национальные округа и заключении таможенного союза с Германией. Одним из сторонников такого решения был премьер-министр Клам-Мартиниц, однако Карл спустил проект на тормозах. Он сознавал, что дальнейшее усиление австро-немцев не только не упрочило бы положение монархии, а наоборот. 16 апреля 1917 года было объявлено, что уже подготовленные проекты императорских рескриптов так и останутся проектами.

Карта распада Австро‑Венгерской империи после Первой мировой войны

Карта распада Австро-Венгерской империи после Первой мировой войны

Неудача попытки октроировать новое государственное устройство и возобновление деятельности рейхсрата продемонстрировали намерение императора взять курс на либерализацию, опираясь на все народы монархии, а не только на немцев и венгров. Важным шагом в этом направлении стала и отставка в мае 1917 года премьер-министра Венгрии Тисы, олицетворявшего непреклонный мадьярский консерватизм и верность союзу с Германией. Но начав реформы в воюющей стране, в условиях непрерывного возрастания внешней угрозы (ее главным источником являлась уже не столько Антанта, сколько союзная Германия), Карл, на наш взгляд, сделал очередной опрометчивый шаг. Несомненно, отмена наиболее жестких и скандальных репрессивных мер была необходима для снижения нараставшей внутренней напряженности. Однако созыв рейхсрата, т. е. предоставление парламентской трибуны лидерам национальных движений, был воспринят многими из них как симптом слабости власти, как признак того, что у императора и правительства можно вырвать уступки — для этого стоит лишь оказать на них соответствующее давление.

Вряд ли можно считать социальные проблемы главным побудительным мотивом новой политики императорского правительства. Хотя недовольство населения бесконечной войной и экономическим кризисом нарастало, требования бастующих и участников «голодных маршей» очень редко шли дальше лозунга, выдвинутого во время одной из подобных акций протеста: «Дайте нам картошки, или будет революция!». Даже в чешских землях, где этнический конфликт тлел уже несколько десятилетий, демонстранты почти до конца 1917 года выражали исключительно социальный протест. Национальные противоречия до этого времени находились на втором плане. В некоторых случаях чехи и немцы вместе участвовали в «голодных маршах». Правда, все более частыми становились проявления антисемитизма, иногда (например, летом 1917 года в Моравии) выливавшиеся в настоящие погромы. Но, как бы то ни было, взрывная сила национализма по-настоящему показала себя лишь позднее, в последний год существования Австро-Венгрии. Позволю себе предположить, что это произошло во многом благодаря тому, что Карл I, руководствуясь наилучшими побуждениями, сам сильно раскачал и без того не слишком устойчивую лодку дунайской монархии.

До сих пор здание государственной власти в Австро-Венгрии держалось прежде всего благодаря центростремительным силам, которые олицетворяли собой Франц Иосиф, единая армия и чиновничество. Со смертью старого императора исчез один из названных факторов, поскольку преемник Франца Иосифа не обладал и малой долей авторитета «шёнбруннского старца». Но действовали другие факторы, и их существование вызывало у многих национал-радикалов чувство безысходности: надеяться на перемены, судя по всему, можно было только после войны. Для «непривилегированных» народов вплоть до 1917 года единственным способом как-то изменить баланс сил в свою пользу оставался осторожный активизм. Поспешная либерализация внутренней политики при Карле I вновь вызвала к жизни силы, которые ранее были вытеснены с политической сцены в эмиграцию или подполье. Рейхсрат для императора Карла стал тем же, чем были Генеральные штаты для Людовика XVI; созванный для того, чтобы обсудить с представителями народов перспективы их дальнейшего совместного существования в рамках габсбургского государства, парламент быстро превратился в катализатор центробежных процессов, в орган, по сути дела, антигосударственный. Последнего Габсбурга погубила гонка за двумя зайцами: еще не снискав никаких лавров на миротворческом поприще, он начал, по удачному выражению чешского историка Ивана Шедивого, «императорскую перестройку», надеясь добиться внутренней гармонии в стране, угроза существованию которой исходила прежде всего извне.

По мере того как продолжались заседания рейхсрата, позиция чешских и югославянских депутатов (последние создали единую фракцию, главой которой стал словенский политик Антон Корошец) становилась все более радикальной. Чешский союз выступил с заявлением, в котором значилось: «Представители чешского народа действуют, исходя из глубокого убеждения в том, что нынешнее дуалистическое государственное устройство создало… народы правящие и угнетенные и что одно лишь преобразование габсбургско-лотарингской державы в федерацию свободных и равноправных государств устранит неравенство народов и обеспечит всестороннее развитие каждого из них в интересах всей страны и династии… Мы будем добиваться объединения… чехо-славянского народа в рамках демократического чешского государства — включая словацкую ветвь нашей нации…». Эта декларация вызвала бурю возмущения в Будапеште, поскольку присоединение словацких земель к чешским означало бы нарушение территориальной целостности Венгерского королевства. «Во втором парламенте монархии… щелкают ножницы, которыми чехи хотят разрезать Венгрию», — писала венгерская пресса.

При этом позиция чехов была далеко не безупречна с правовой точки зрения, т. к. «…декларация Чешского союза смешивала… современный принцип самоопределения наций с традиционным для чешской политики требованием «уважения к историческому праву»» (Irmanová Е. Konec starého světa // Slovanský přehled. 2001, č. 4. S. 422). Иными словами, чешские лидеры хотели, с одной стороны, создать свое государство в сложившихся еще в средние века границах земель короны св. Вацлава, значительную часть населения которых составляли немцы и силезские поляки, а с другой — присоединить к этому историческому государству Словакию, оторвав ее от другого исторического государства — Венгрии. Что же касается политических представителей самого словацкого народа, то они по-прежнему выжидали, не отдавая предпочтение ни союзу с чехами, ни автономии в рамках Венгерского королевства. Чехословацкая ориентация взяла верх лишь в мае 1918 года, когда на совещании ведущих словацких политиков лидер Народной партии Андрей Глинка произнес: «Нам пора ясно высказаться, с кем мы пойдем — с чехами или с венграми. Не нужно обходить этот вопрос, давайте открыто скажем: мы — за чехословацкую ориентацию. Наше тысячелетнее партнерство с венграми оказалось неудачным. Нам нужно разойтись».

Умиротворению не способствовала и объявленная императором 2 июля 1917 года амнистия, благодаря которой на свободу вышли приговоренные к смертной казни за государственную измену политзаключенные, главным образом чехи, — всего 719 человек. Амнистия поначалу вызвала серьезное беспокойство чехословацкой эмиграции, из рук которой она выбила крупнейший козырь — репрессии властей против славянских подданных Габсбургов. «Преследования…были для нас большим политическим аргументом перед союзниками (Антантой. — Я. Ш.), — писал Эдвард Бенеш. — Амнистия лишала нас этого аргумента». Однако возмущение, которое вызвало у австрийских и особенно богемских немцев императорское прощение «предателям», привело к тому, что национальные противоречия в габсбургском государстве обострились еще более.

20 июля на греческом острове Корфу представители Югославянского комитета и сербского правительства подписали декларацию о создании после войны государства, в состав которого вошли бы Сербия, Черногория и провинции Австро-Венгрии, населенные южными славянами. Главой этого «Королевства сербов, хорватов и словенцев» должен был стать монарх из сербской династии Карагеоргиевичей. Корфская декларация провозглашала равенство трех народов будущего королевства и трех религий — православия, католичества и ислама. При этом, однако, в ней обходился вопрос о правах национальных меньшинств — македонцев, албанцев, венгров и других народов. Нужно также отметить, что Анте Трумбич и его соратники по Югославянскому комитету в тот момент не располагали поддержкой большинства австро-венгерских сербов, хорватов и словенцев. Многие представители южных славян, заседавшие в венском и будапештском парламентах, продолжали настаивать на широкой автономии в рамках федерализованного габсбургского государства. Так, в мае 1917 года 33 депутата рейхсрата, представлявшие сербов, хорватов и словенцев, выступили с декларацией, требовавшей объединения югославянских земель монархии в автономное государственное образование — но под скипетром Габсбургов!

Однако к концу 1917 года сепаратистские устремления большей части политической элиты славянских народов монархии определились окончательно. Определенную роль в этом сыграли и вести об октябрьском перевороте в России, сразу после которого появился большевистский «Декрет о мире», призывавший к «миру без аннексий и контрибуций» и реализации принципа самоопределения наций. 30 ноября Чешский союз, Югославянский клуб депутатов и Украинское парламентское объединение выступили с совместным заявлением, в котором потребовали, чтобы на мирных переговорах с Россией в Бресте были представлены делегации отдельных народов Австро-Венгрии, поскольку это должен быть «…мир для народов и между народами». После того как министр Чернин отверг их требования, 6 января в Праге собрался съезд чешских депутатов рейхсрата и членов земельных собраний. Присутствовавшие приняли декларацию, в которой уже без всяких оговорок потребовали предоставления народам монархии права на самоопределение и, в частности, провозглашения самостоятельного чехословацкого государства. Премьер-министр Цислейтании Зайдлер (он стал преемником Клам-Мартиница в июне 1917 года) объявил декларацию «актом государственной измены».

Однако ничего, кроме жестких заявлений, противопоставить национализму власти уже не могли. Больше не помогали даже широкомасштабные уступки. Как вспоминал позднее чешский журналист и политик Йозеф Пенижек, Карл I «…чувствовал, что отношения между чешским народом и династией Габсбургов после войны нужно будет серьезно изменить. Вернувшись в Вену (очевидно, с переговоров с Вильгельмом II в Спа в мае 1918 года — Я. Ш.),  [император] встретился с несколькими чешскими промышленниками. Через одного из них и с моей помощью он… передал доктору Крамаржу предложение… возглавить правительство чешских земель, которое тот мог бы составить сам — с тем, чтобы эти земли пользовались самостоятельностью во всех вопросах, кроме заграничной торговли, внешней политики и армии… [Крамарж] ответил спустя две или три недели кратко: «Теперь уже слишком поздно»».

Трудно сказать, было ли Крамаржу (человеку, которого при Франце Иосифе объявили государственным преступником и приговорили к смерти!) на самом деле сделано такое предложение — кроме мемуаров Пенижека, упоминаний об этой истории больше нет нигде. Но как бы то ни было, ясно, что в 1918 году чешская политическая элита окончательно превратилась в авангард сепаратистских (или, если угодно, национально-освободительных) движений в дунайской монархии. Эмигранты и политики, остававшиеся на родине, объединили усилия. Активизм умер.

Важным событием, показавшим, что радикальные национальные движения народов Австро-Венгрии приобретают все больший вес в глазах Антанты, стал «съезд угнетенных народов», состоявшийся в Риме в апреле 1918 года. Место его проведения было выбрано не случайно: из всех западных союзников Италия занимала наиболее последовательную антигабсбургскую позицию. Таким образом, «…итальянцы, которые вскоре установили в Тироле и Истрии по отношению к местным немцам и словенцам такой порядок, по сравнению с которым австро-венгерский режим даже в худших его проявлениях казался либеральным, — эти итальянцы выступили в роли лидеров угнетенных» (Taylor, р. 266). Съезд принял заявление, в котором, в частности, говорилось: «Каждый из [угнетенных] народов считает австро-венгерскую монархию орудием германского господства и главным препятствием на пути к осуществлению своих чаяний и устремлений».

В Рим приехали представители польских, чешских, словацких, украинских, югославянских, румынских националистических группировок — в большинстве своем немногочисленных и далеко не всегда влиятельных. Тем не менее все они не стеснялись говорить от лица своих народов, которых на самом деле, как отмечает Франсуа Фейтё, «…никто не спрашивал. Известно, что многие сербские, хорватские и словенские депутаты рейхсрата выступали против присоединения своих земель к Сербии… Нет и доказательств того, что все население Чехии и Моравии стремилось к отделению от монархии… О демократии и свободной воле народов [в данном случае] действительно вряд ли можно говорить» (Fejtö, s. 202). «Право наций на самоопределение» быстро превратилось из государственно-правового принципа в пропагандистский лозунг и даже больше — в орудие военно-политической борьбы Антанты с ее противниками. Об этом свидетельствовала, в частности, реакция государственного секретаря США Роберта Лансинга на «съезд угнетенных народов». «Государственный секретарь хотел бы отметить, — говорилось в его заявлении, — что правительство Соединенных Штатов с большим вниманием… следило за заседаниями съезда угнетенных народов Австро-Венгрии и что национальные программы чехо-словаков и югославян вызывают большую симпатию этого правительства».

3 июня Антанта провозгласила, что считает одним из условий справедливого мира создание независимой Польши, объединяющей все области, населенные поляками, — т. е. и Галицию, входившую в состав Австро-Венгрии. К тому времени в Париже уже действовал Польский национальный совет, основанный Романом Дмовским, который после большевистской революции в России сменил прорусскую ориентацию на прозападную. Деятельность сторонников независимости активно спонсировала польская диаспора в США; посредником между ней и Польским национальным советом служил известный пианист Игнаций Падеревский. Во Франции была сформирована польская добровольческая армия под командованием генерала Юзефа Галлера. Тем временем Юзеф Пилсудский, разорвавший отношения с Центральными державами, был арестован немцами и понемногу приобрел среди поляков славу национального героя. Подъему польского национально-освободительного движения, в том числе в Галиции, способствовали и трения между поляками и украинскими националистическими кругами.

30 июля 1918 года правительство Франции признало право чехословацкого народа на самоопределение. Чехословацкий национальный совет был объявлен «…высшим органом, представляющим интересы народа и являющимся основой будущего чехословацкого правительства». 9 августа совет был признан в этом качестве Великобританией, а 3 сентября — США. Таким образом, право на государственность было признано за народом, существовавшим лишь в воображении Масарика и его сподвижников. Ведь «до самого возникновения независимого чехословацкого государства для значительной части чешских политиков Словакия оставалась некой экзотикой, а для подавляющего большинства чешского общества — и вовсе terra incognita» (Irmanová, s. 422). Кроме языковой близости, чехов и словаков мало что объединяло: на протяжении многих веков оба народа имели совершенно разную историю, находились на неодинаковом уровне политического и культурного развития. Искусственность политических и национально-государственных построений чешских эмигрантов, однако, ничуть не беспокоила Антанту: гораздо важнее для нее было использовать Чехословацкий национальный совет как инструмент разрушения габсбургской монархии — коль скоро с последней не удалось договориться.

* * *

«Все в бой!» — призыв главнокомандующего армиями Антанты французского маршала Фердинада Фоша прозвучал на Западном фронте в начале осени 1918 года. Западные союзники стремились закрепить успех, достигнутый в августе. 26 сентября 123 французские, британские, американские и бельгийские дивизии пошли в последнее наступление на позиции немцев. Те располагали без малого двумя сотнями дивизий — но лишь четверть из них была полностью боеспособна. Два дня спустя все было кончено: начальник немецкого генштаба Эрих фон Людендорф, разбитый и опустошенный, доложил командующему фельдмаршалу Гинденбургу, что не видит иного выхода, кроме начала переговоров о перемирии. А ведь еще месяц назад, во время последней встречи Вильгельма II и Карла I, немецкие генералы наперебой заверяли австрийского императора в том, что, несмотря на все трудности, война будет выиграна!

Карл I — последний монарх империи Габсбургов

Карл I — последний монарх империи Габсбургов

На следующий день после того, как Людендорф и Гинденбург наконец поняли, что победы не будет, Болгария, чьи войска на Салоникском фронте отступали под напором противника, попросила о перемирии. Армии Антанты быстро продвигались через Македонию и Сербию на север — к границам дунайской монархии, у которой уже не было сил удержать развалившийся фронт. Узнав об этом, министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Буриан, вновь назначенный на этот пост после отставки Чернина, лаконично заметил: «Всему конец». 4 октября по согласованию с императором и немцами Буриан направил западным державам ноту, в которой сообщалось, что Австро-Венгрия готова к мирным переговорам на основании изложенных президентом Вильсоном «14 пунктов», включая пункт о самоопределении наций. На следующий день в Загребе образовалось Народное вече Хорватии, провозгласившее себя представительным органом всех югославянских земель монархии. Распад Австро-Венгрии перешел в завершающую стадию.

Карл I еще пытался что-то спасти. С 10 по 12 октября он принял делегации венгров, чехов, австро-немцев и южных славян. Венгерские политики — премьер-министр Векерле, бывший премьер Тиса, лидер умеренной оппозиции граф Аппоньи — и слышать не хотели о федерализации монархии, которая казалась императору последним шансом сохранить государство. Мадьяры — в который раз! — добились своего: Карл пообещал, что готовившийся им манифест о федерализации не коснется Венгерского королевства. В свою очередь, чехам и югославянам федеративное государство уже не представлялось привлекательным: Антанта обещала им больше — полную независимость. Еще в конце сентября Чешский союз провозгласил: «На все нынешние попытки изменить конституцию у нашего… народа нет иного ответа, кроме холодного и решительного отказа… Мы больше не верим никаким обещаниям… То, чего мы хотим, никакое венское правительство нам никогда не даст…».

Подобную позицию заняли и депутаты, входившие в Югославянский клуб. Его председатель Антон Корошец вспоминал об октябрьской аудиенции у Карла: «Я сказал [императору], что он… не прислушивался к нашим требованиям, особенно тогда, когда мы настаивали на отставке Чернина. Он спросил, возможно ли, чтобы мы оставили его? Я ответил: «Ситуация говорит о том, что жребий брошен». Император закрыл лицо руками; послышались рыдания. Я медленно вышел, поскольку видел, что он уже не может говорить. Это была моя последняя встреча с императором». Монарх уже не приказывал — он просил и даже умолял, но было поздно. Карл Первый и Последний расплачивался за ошибки, львиную долю которых совершил не он, а его предшественники. Этот добрый, неопытный и не слишком сильный человек чувствовал страшную душевную боль: рушился весь его мир, основой которого был монархический принцип. Народы отказывают в повиновении своему государю — к такому обороту событий последний Габсбург не был готов. И все же он боролся — не за власть, поскольку не был властолюбив, а за наследие, переданное ему предками, наследие, которое, как полагал Карл, он не имел права утратить.

16 октября 1918 года увидел свет императорский манифест, название которого в тогдашних условиях звучало почти иронически — «Моим верным австрийским народам» (в историю этот документ вошел как «das Voelkermanifest» — «Манифест о народах»). В нем провозглашалось, что «…Австрия должна стать, в соответствии с желаниями ее народов, государством федеративным, в котором каждая народность образует свое собственное государство на территории, которую населяет… Этот новый порядок, который никоим образом не нарушает целостность земель святой короны венгерской, должен принести каждому национальному государству самостоятельность; в то же время он будет охранять их общие интересы… К народам, на самоопределении которых будет основана новая империя, обращаюсь Я — дабы участвовали в сем великом деле посредством национальных советов, которые, будучи составлены из депутатов [рейхсрата] от каждого народа, должны представлять интересы оных народов в их отношениях между собой и с Моим правительством. Да выйдет наше Отечество… из военных бурь как союз свободных народов».

Время для подобных шагов, однако, было упущено. Карл уже не мог удержаться на ускользавшем от него троне, зато помог своим манифестом избежать возможного кровопролития: «Слово императора… легитимизировало национальные советы и тем самым дало возможность многим чиновникам и офицерам, воспитанным в духе верности монархии, без внутренней борьбы начать служить национальным советам, в руки которых переходила власть» (Irmanová, s. 445–446). Национал-радикалы же не нуждались в благословении последнего Габсбурга: победоносная Антанта несла им на штыках государственный суверенитет. Те, кто придерживался более умеренных взглядов и не был уверен в жизнеспособности новых национальных государств, готовившихся занять место монархии Габсбургов, в большинстве своем покорно шли за националистами, которые стали ведущей силой на чешской, словацкой, польской, украинской, югославянской, румынской политической сцене. Не подлежит сомнению, что наиболее слабым местом манифеста 16 октября было то, что его действие не распространялось на Венгрию. Тем самым вне игры оказались пожелания хорватов, чье королевство являлось составной частью Венгрии, не были учтены и потребности трансильванских румын, равно как и словаков — а тем самым также и чехов. Даже на краю политической гибели династия оказалась не в состоянии пойти наперекор мадьярским аристократам-консерваторам.

8 октября в Вашингтоне по инициативе Масарика была обнародована Декларация независимости чехословацкого народа. В ней, в частности, говорилось, что «…ни федерализация, ни автономия ничего не значат, если сохранится габсбургская династия… Наш народ не может самостоятельно развиваться в габсбургской лже-федерации, которая представляет собой не что иное, как новую форму… угнетения, от которого мы страдали на протяжении трех веков… Мы объявляем династию Габсбургов недостойной возглавлять наш народ и отрицаем ее права на земли чехословаков…». В тот же день благодаря связям Масарика в американских правящих кругах текст декларации оказался на столе у президента Вильсона — и, возможно, повлиял на тон его послания, направленного австро-венгерскому правительству в ответ на ноту графа Буриана от 4 октября. «Правительство Соединенных Штатов признало, — писал Вильсон, — что чехословаки и империи Германская и Австро-Венгерская находятся между собой в состоянии войны и что Чехословацкий национальный совет является де-факто правительством, ведущим войну. Президент уже не может считать одну лишь автономию этих народов [достаточным] условием заключения мира. Президент настаивает на том, что именно они, а не он, должны судить о том, какие действия со стороны австро-венгерского правительства… будут соответствовать представлениям народов о своих правах…». Это был окончательный, не подлежащий обжалованию смертный приговор дунайской монархии.

Интересно, что приводить его в исполнение одними из первых стали еще недавно лояльные австро-немцы. 21 октября в Вене возникло Временное национальное собрание Немецкой Австрии, в которое вошли почти все депутаты рейхсрата, представлявшие немецкоязычные избирательные округа Цислейтании. Многие члены этого собрания рассчитывали, что в скором времени населенные немцами земли распадающейся монархии смогут присоединиться к Германии, осуществив наконец давнюю мечту пангерманистов. Однако это противоречило интересам Антанты, и впоследствии именно по ее настоянию Австрийская республика, о создании которой было объявлено 12 ноября — на следующий день после капитуляции Германии на Западном фронте, — была сохранена как независимое государство.

К 24 октября все страны Антанты и их союзники признали Чехословацкий национальный совет в качестве действующего правительства нового государства, хотя Чехословацкая республика (ЧСР) была провозглашена в Праге лишь четыре дня спустя. 30 октября

Словацкий национальный совет, заявив, что «…он один имеет право говорить и действовать от лица чехословацкого народа, проживающего в границах Венгрии», подтвердил присоединение Словакии к ЧСР. (Фактически борьба между Прагой и Будапештом за контроль над словацкими землями продолжалась еще несколько месяцев). 14 ноября в Праге на заседании Революционного национального собрания Томаш Масарик был избран президентом новорожденной республики. Первое правительство ЧСР возглавил Карел Крамарж.

29 октября в Загребе Народное вече, председателем которого стал Антон Корошец, заявило о готовности взять в свои руки всю власть в югославянских провинциях. Вече заявило о выходе Хорватии, Славонии, Далмации и земель, населенных словенцами, из состава Австро-Венгрии и об их нейтралитете. Это, однако, не помешало итальянским войскам после капитуляции австро-венгерской армии в Италии, последовавшей 3 ноября, оккупировать Далмацию и приморские районы Хорватии. В югославянских областях воцарился хаос. Вот что вспоминали современники о событиях тех дней: «Государственные власти перестали существовать, а местные были бессильны… Люблянский народный совет располагал не более чем сотней солдат и офицеров. Пойманные и задержанные днем солдаты, возвращавшиеся с фронта, ночью расходились по своим селам. Стража, поставленная с вечера, исчезала Бог знает куда. Утром находили в караульном помещении только прислоненную к стене винтовку».

Повсеместная анархия, наступление зимы, грозившей массовым голодом и нищетой, и угроза итальянской оккупации вынудили хорватские, словенские и боснийские власти искать помощи у Белграда, хотя далеко не все политические силы, представленные в загребском Народном вече, стремились к объединению с Сербией. «Нужно отметить, что южные славяне [габсбургской] монархии оказались под сильнейшим давлением, и у них не было реальной альтернативы. Австрийские немцы и венгры находились в процессе создания собственных республик на национальной основе. Монархическая государственная «оболочка» более не существовала. Наиболее вероятными вариантами развития были либо образование югославского государства, либо разделение хорватских и словенских земель между Италией, Сербией и, возможно, Австрией и Венгрией» (Jelavich, vol. II, р. 125). Сознавая это, Народное вече 24 ноября после бурных дебатов обратилось к сербскому правительству с просьбой о вхождении бывших южных провинций дунайской монархии в состав Сербского королевства. 1 декабря 1918 года в белградской резиденции принца-регента Александра Карагеоргиевича на специальной церемонии было объявлено о создании Королевства сербов, хорватов и словенцев (СХС; с 1929 года — Королевство Югославия).

В ноябре произошло и окончательное восстановление польской государственности. После капитуляции центральных держав и вывода австро-германских войск из Польши в стране сложилось двоевластие. В Варшаве заседал Регентский совет Польского королевства, в Люблине левые силы объявили о создании Временного народного правительства. В роли объединителя выступил общепризнанный харизматичный лидер сторонников независимости — Юзеф Пилсудский, освобожденный из заключения в Германии и вернувшийся на родину 10 ноября. Регентский совет и люблинское правительство признали его временным главой исполнительной власти с титулом «начальник государства». В состав Польши вошла и Галиция, однако вопрос о границах нового государства был решен лишь в 1919–1921 годах — после того, как были подписаны Версальские мирные соглашения, а сама Польша вышла победительницей из войн с Украинской народной республикой (1919) и большевистской Россией (1920).

23 октября после отставки правительства Шандора Векерле, утратившего контроль над ситуацией, в Будапеште образовался Венгерский национальный совет, председателем которого стал левый либерал граф Михай Каройи, выступавший за широкомасштабные социальные и национально-административные реформы. В состав совета вошли сторонники самого Кароли из Партии независимости, социал-демократы, представители небольшой Радикальной партии во главе с известным теоретиком центральноевропейского федерализма Оскаром Яси и ряд будапештских либеральных интеллектуалов. Стремясь сохранить территориальную целостность исторической Венгрии, совет объявил о готовности к немедленным мирным переговорам с Антантой. По распоряжению новых властей венгерские части были отозваны с разваливающихся фронтов домой. Между тем регент Венгрии эрцгерцог Иосиф Август попытался привести к власти правительство, составленное из умеренно-консервативных политиков, но эта попытка окончилась неудачей и привела к революционному взрыву.

31 октября на улицы Будапешта вышли многотысячные толпы горожан и вернувшихся с фронта солдат, требовавшие перехода власти к Национальному совету. В городе происходили грабежи и убийства — в частности, жертвой бунтующих гонведов стал экспремьер Иштван Тиса, растерзанный в собственном доме. «Революция астр» (эти осенние цветы, которыми украшали свои кепи революционные солдаты, стали символом событий 31 октября) принесла «красному графу» Каройи кресло премьера, хотя он сам не одобрял действий участников беспорядков. 3 ноября Венгрия заключила в Белграде перемирие с Антантой, но командующий союзными войсками на Балканах французский генерал Франше д’Эспере своеобразно толковал это соглашение: его подразделения продолжали продвигаться в глубь венгерской территории. 10 ноября в войну против Центральных держав (одна из которых уже не существовала, до капитуляции же второй оставалось несколько часов) формально снова вступила Румыния, чьи войска, почти не встретив сопротивления, заняли Трансильванию. Все попытки правительства Каройи договориться со словацкими, румынскими, хорватскими и сербскими представителями о сохранении единства Венгрии при условии предоставления ее народам широкой автономии закончились неудачей.

16 ноября 1918 года Венгрия была провозглашена республикой, Каройи стал ее президентом. Однако будущее нового государства оставалось неясным. С одной стороны, в самой Венгрии продолжалась ожесточенная борьба различных политических группировок — от консерваторов-монархистов до левых социалистов и быстро набиравших силу коммунистов. С другой стороны, трудно было предсказать, что вообще останется от венгерского государства после того, как будет заключен мир; к началу заседаний Версальской конференции в январе 1919 года Венгрия де-факто утратила более половины своей предвоенной территории и населения. Федеративный проект, выдвинутый осенью 1918 года Оскаром Яси и поддержанный президентом Каройи, появился слишком поздно, когда политические лидеры «непривилегированных» народов королевства уже не считали необходимым сохранение исторической Венгрии. Более того, в действиях многих югославянских, словацких и румынских политиков того времени было заметно желание отомстить мадьярам за притеснения эпохи дуализма.

Подобно тому, как император Карл платил по историческим счетам Франца Иосифа и его советников, венгерские либералы, пришедшие к власти осенью 1918 года, расплачивались за ошибки своих предшественников — консервативной аристократии, националистической интеллигенции и других твердокаменных сторонников принципа дуализма. Позднее, в эмиграции, Оскар Яси с горечью вспоминал о крахе своего проекта «Придунайских Соединенных Штатов»: «Я считал… первейшим долгом показать миру, что осуществление империалистических предложений о разделе Венгрии не привело бы к разрешению проблемы межнациональных отношений и лишь заменило бы прежний сепаратизм новым; и что гарантии лучшего, более справедливого устройства предоставила бы лишь естественная автономия каждого народа и союз этих самоуправляющихся наций на основе всеобщего равноправия» (Jaszi О. Revolution and Counter-Revolution in Hungary. L., 1924. P. 58).

История создания и краха «версальской системы» в межвоенной Центральной и Восточной Европе показала, что Яси был прав. Однако и он не учел один важный момент: в эпоху национализма мирное сосуществование небольших центральноевропейских и балканских народов было возможно лишь до тех пор, пока их объединял мощный наднациональный фактор, каковым являлась династия Габсбургов и созданное ею уникальное государство. Габсбургская монархия была важна для Центральной Европы не в качестве государственно-правового принципа или олицетворения многовековой исторической традиции, а прежде всего как интегрирующая сила, способная более или менее успешно представлять интересы всех своих подданных, сглаживать и уравновешивать политические, этнические и религиозные противоречия. Крах государства Габсбургов привел к тому, что в центральноевропейском регионе открылся гигантский ящик Пандоры, из которого вырвались давние обиды и предрассудки, взаимная зависть, неприязнь и ненависть.

* * *

Впрочем, в конце октября 1918 года императорская администрация формально еще продолжала существовать. 25 октября Карл I назначил своим последним премьер-министром либерального австрийского профессора Генриха Ламмаша. Министром иностранных дел стал Дьюла Андраши-младший, сын знаменитого венгерского политика эпохи Франца Иосифа. Они не успели, да уже и не могли предпринять какие-либо заметные политические шаги. Андраши, правда, обеспечил дипломатические формальности, необходимые для начала переговоров о перемирии. Ламмашу же оставалось лишь содействовать тому, чтобы власть перешла от Габсбургов в иные руки мирным путем. Агонию монархии было уже не остановить.

При этом в высших слоях общества еще оставалось немало монархистов, готовых прийти на помощь Габсбургам. Например, «лев Изонцо» фельдмаршал Светозар Бороевич де Бойна, находившийся в Клагенфурте, располагал определенным количеством войск, которые сохранили дисциплину и верность присяге. Бороевич был готов идти с этими войсками на Вену и занять ее. Он дважды посылал императору телеграммы с просьбой об аудиенции, но получил отказ: Карл, догадывавшийся о планах фельдмаршала, не желал военного переворота и к тому же опасался, что действия Бороевича приведут к кровопролитию в столице, где радикальные социал-демократы начали формирование своих вооруженных отрядов — «рабочей гвардии». Подобную нерешительность Карл I проявит и три года спустя, при попытке вернуть себе венгерский трон. Хотя на его действия можно посмотреть и по-другому: Карл не желал быть монархом, сидящим на штыках последних верных ему батальонов.

10 ноября после переговоров премьер-министра Ламмаша с представителями Национального собрания Немецкой Австрии стало ясно, что на предстоящем голосовании по вопросу о будущем государственном устройстве большинство депутатов выскажется в пользу республики. Социал-демократы и часть националистов требовали отречения Карла I. На следующий день Ламмаш и министр внутренних дел Фридрих Гайер приехали в Шёнбрунн. Прочитав проект манифеста, предложенного ему министрами, император воскликнул: «Но это же отречение!» Ламмаш, Гайер и секретарь императора Карл Веркман убеждали его в том, что на самом деле разработанный ими документ предполагает отказ Карла не от короны, а от участия в государственных делах, что оставляло Габсбургам возможность вернуться на трон в будущем, когда обстановка станет более благоприятной. Император стоял на своем: монарх не вправе отказываться от короны, данной ему Богом.

Присутствовавшая на переговорах Зита решительно и весьма эмоционально поддержала мужа. «Нет, Карл! — кричала императрица. — Лучше погибнуть! Потом придет Отто… А если умрем мы все — есть еще другие Габсбурги!» Нужно отдать должное мужеству Зиты: ее фраза о смерти вовсе не была бахвальством. Габсбурги отлично знали о судьбе Николая II и его семьи, расстрелянных большевиками всего четыре месяца назад, а одним из главных аргументов Ламмаша и Гайера в пользу подписания манифеста была именно забота о безопасности монарха, его жены и детей. В разговор вновь вступил Веркман; он убеждал Карла и Зиту, что манифест не будет означать отречения, и намекал на то, что отказ императора подписать документ может привести к штурму Шёнбрунна «рабочей гвардией». «Сегодня всюду царит безумие, — произнес императорский секретарь. — В сумасшедшем доме государей нет. Вашему Величеству нужно подождать, пока народы придут в себя. Этот путь манифест оставляет открытым. Подпишите, Ваше Величество…».

Возможно, эти слова стали решающими. Воля Карла и Зиты к сопротивлению была сломлена. Последний Габсбург поставил подпись под документом, в котором значилось: «С момента вступления на трон Я неустанно пытался избавить свои народы от бед войны, в начале которой нет Моей вины. Не колеблясь, Я восстановил конституционный порядок и открыл всем народам путь к самостоятельному развитию. Руководствуясь, как и прежде, неизменной любовью ко всем Моим народам, не желаю, дабы Моя особа служила препятствием на пути их свободного развития. Заранее признаю решение, которое примет Немецкая Австрия о своем будущем государственном устройстве. Народ посредством своих представителей взял власть в собственные руки. В связи с этим Я отказываюсь от участия в государственных делах в какой-либо форме, одновременно освобождая от обязанностей назначенное Мной австрийское правительство. Пусть народ Немецкой Австрии создаст новый [государственный] порядок и объединится вокруг него. Счастье Моих народов всегда было Моим самым горячим желанием. Только внутренний мир способен залечить раны, нанесенные войной. Карл. Вена, 11 ноября 1918 года». На следующий день Немецкая Австрия была объявлена республикой.

13 ноября в Вену из Будапешта приехала делегация правительства Венгрии — с требованием отречения Карла IV от венгерской королевской короны. Последовал отказ, но на сей раз переговоры были недолгими: Карл согласился подписать манифест, подобный обнародованному в Австрии. С формально-правовой точки зрения он, однако, остался императором и королем, поскольку отказ от участия в государственных делах не был равнозначен отречению от титула и полномочий монарха. Последний Габсбург «лишь» приостановил исполнение этих полномочий — но, несомненно, рассчитывал вернуться к власти. Эта надежда не покидала его и после того, как 23 марта 1919 года по настоянию австрийского республиканского правительства и с согласия держав Антанты императорская семья была вынуждена покинуть родину и перебраться в Швейцарию. Карл Первый и Последний ни на минуту не допускал мысли о том, что многовековое царствование династии Габсбургов кончилось навсегда, а он сам, 32-летний молодой человек, — уже не более чем часть европейской истории.

В тот день на пограничной станции Фельдкирх находился австрийский писатель Стефан Цвейг, в отличие от императора, возвращавшийся на родину из Швейцарии. Позднее он вспоминал: «Медленно, можно даже сказать — величественно приближался поезд, особый поезд, не старый, поблекший от дождей обычный пассажирский состав, а черные, широкие салон-вагоны. Паровоз остановился. По рядам людей, находившихся на платформе, пробежал вздох — а я все еще не понимал, почему. Как вдруг за окном вагона я увидел императора Карла, последнего австрийского императора, и его одетую в черное супругу, императрицу Зиту. Я окаменел: последний император, наследник габсбургской династии, семьсот лет правившей этой страной, покидает империю! Несмотря на отказ от формального отречения, республика позволила ему уехать со всеми почестями — или скорее он сам добился этого. Это был исторический момент — огромное потрясение для того, кто вырастал в империи, чья первая песня в школе была об императоре, кто затем в армии клялся в «верности на земле, на море и в воздухе» этому человеку, который теперь в обычном штатском костюме серьезно и задумчиво смотрел из окна вагона… Славная череда Габсбургов, которые из века в век передавали друг другу императорский скипетр, в этот момент подошла к концу».

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 8 мая 2016
Рубрика: История, Книги, Общеисторические работы, Первая мировая война
Метки: , ,

Последние опубликование статьи