Ярослав Шимов. Австро Венгерская империя / Часть вторая. Империя / Felix Austria? (1815–1848)

Ангел-хранитель легитимистской Европы

«Наша страна, или лучше сказать — наши страны, относятся к числу наиболее спокойных, поскольку без всяких революций могут наслаждаться большинством нововведений, которые вырастают из пепла государств, потрясенных политическими беспорядками… Личная свобода абсолютна, равенство всех сословий перед законом безусловно, все несут одинаковое бремя; существуют титулы, но не привилегии. Нам не хватает разве что Morning Chronicle!» Так спустя десять лет после окончательного падения Наполеона писал в Лондон своей пассии, жене русского дипломата Доротее Ливен, князь Клеменс Меттерних, добившийся в 1821 года небывалого со времен Кауница почета: император Франц назначил его «канцлером правящего дома, двора и государства».

Князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних, канцлер Австрийской империи (Художник Томас Лоуренс)

Князь Клеменс Венцель Лотар фон Меттерних, канцлер Австрийской империи (Художник Томас Лоуренс)

Человек, которого тогда называли «кучером Европы», несомненно, лукавил. Австрия отнюдь не являлась средоточием гражданских свобод, хотя, вопреки мифам, созданным впоследствии либеральной и националистической историографией, не была она и душным полицейским государством, «тюрьмой народов», из которой подданные габсбургской династии не чаяли освободиться. Внутренняя политика венского правительства в значительной степени служила продолжением политики внешней, направленной на сохранение мира, стабильности и равновесия в Европе на неопределенно долгий срок.

«Австрия — голова Европы», — любил повторять князь Меттерних. Еще до победы над Наполеоном, когда возвращение габсбургской монархии в число ведущих держав не было решенным делом, он писал своему императору: «Характерной особенностью положения Австрии является моральный престиж, который не могут поколебать даже самые неприятные события. Ваше Величество — единственный оставшийся представитель старого порядка вещей, построенного на вечном и неизменном праве… Этой роли присуще то, что не может быть заменено ничем». Согласно концепции Меттерниха, Австрия должна была стать главной движущей силой реставрации консервативно-абсолютистского порядка в Европе и одновременно — важнейшим звеном системы многосторонних соглашений, обеспечивающей, во-первых, равновесие сил на континенте и решение споров между державами дипломатическим, а не военным путем, а во-вторых — единство действий держав в борьбе с революционными движениями. Система коллективной безопасности, основанная на принципе balance of powers, — вот что представлял собой европейский проект Меттерниха.

В немецких землях желанное равновесие обеспечивалось, как было сказано выше, за счет сотрудничества Австрии и Пруссии и их совместного доминирования в «третьей Германии», инструментом которого должен был служить франкфуртский Союзный совет. В Италии залогом сохранения статус-кво была власть Габсбургов над наиболее густонаселенными и экономически развитыми провинциями. Оставались две важнейшие задачи: предотвращение новых попыток Франции добиться гегемонии на континенте и обуздание возможной экспансии России на юго-востоке Европы.

Ради решения первой из этих задач Меттерних совместно с Талейраном сделал все, дабы подсластить Франции пилюлю поражения. Репарации, которые должны были заплатить побежденные по условиям Парижского мира 1815 года, составили не столь уж большую сумму в 700 млн франков; вывод 150-тысячного контингента союзных войск, оставленного на французской территории, начался уже в 1818 году, когда Франция присоединилась к «союзу четырех», заключенному тремя годами ранее Австрией, Англией, Пруссией и Россией. Появилась так называемая пентархия — альянс пяти держав, направленный на поддержание европейского мира и равновесия. Франция, остававшаяся в глазах австрийского правительства главным потенциальным источником угрозы на западе Европы, была нейтрализована — во всяком случае до тех пор, пока на троне в Париже восседали Бурбоны.

С Россией дела обстояли сложнее. С одной стороны, консервативная стратегия русской политики 1820–30-х годов была созвучна образу мыслей Франца I и его канцлера, с другой же — борьба за влияние на Балканах все чаще сталкивала лбами Вену и Петербург. Кроме того, в последние годы правления мистические, ультра-религиозные настроения, овладевшие некогда либеральным Александром I, наложили отпечаток на его внешнюю политику. Осенью 1815 года по инициативе царя монархи России, Австрии и Пруссии подписали совместную декларацию об образовании «Священного союза», в первой статье которой значилось, что «…три договаривающиеся монарха при всех обстоятельствах… будут оказывать друг другу помощь и поддержку; рассматривая себя по отношению к подданным и армиям как главу семьи, они будут направлять их в том же духе братства, которым они воодушевлены, чтобы охранять религию, мир и справедливость».

Русский император рассматривал «Священный союз» не просто как очередную коалицию держав, а как мистическое братство монархов, целью которого является торжество христианских идеалов и окончательное искоренение зла, принесенного в мир французской революцией. Мистико-экуменические проекты царя, воодушевленного тем фактом, что Россия, Австрия и Пруссия были крупнейшими державами, представлявшими три основные христианские конфессии — православие, католичество и протестантизм, не находили понимания в Вене и Берлине, заинтересованных в решении практических задач политики и дипломатии, а не в спасении всего человечества. Кроме того, ярко выраженная антилиберальная направленность альянса отпугнула Англию, которая начала отходить от совместного курса континентальных держав. Чтобы замедлить этот процесс, Меттерних добился заключения «союза четырех», куда более «приземленного» и выдержанного в духе традиционной дипломатии. В рамках этого союза, к которому позднее присоединилась Франция, была создана система международных конгрессов, на которых представители держав обсуждали совместные действия по решению насущных политических проблем. С 1818 по 1822 годы такие конгрессы проходили регулярно. Показательно, что если Австрия, Россия и Пруссия почти всегда были представлены на них лично монархами, то Англия и Франция присылали лишь высокопоставленных дипломатов. Становился все более очевидным разрыв между двумя западными и тремя восточными членами «большой пятерки», во многом обусловленный разницей их политических систем.

Отсутствие единства между державами особенно ярко проявилось во время кризисов в Османской империи, связанных вначале с борьбой греческого народа за независимость а затем — с мятежом, который поднял фактический правитель Египта Мохаммед Али-паша против верховной власти султана. Англия, которую не устраивали ни французские, ни русские экспансионистские планы на Ближнем Востоке и в Средиземноморье, пришла на помощь султану и способствовала урегулированию кризиса. Что же до Австрии, то она была заинтересована в сохранении статус-кво на Балканах и Босфоре и потому поддерживала политику Англии, направленную на спасение Турции. Тем не менее в Вене понимали, что «восточный вопрос», вновь возникший в европейской политике в результате греческого и египетского кризисов, понемногу становится для Австрии вопросом жизни и смерти. Габсбургская монархия могла претендовать на роль великой державы только в случае сохранения равновесия сил и неизменности сфер влияния в Европе. Возможная русская экспансия на Балканах такое равновесие разрушала. Английский историк А.Дж. П. Тэйлор так описывает суть проблемы: «В восемнадцатом веке «восточный вопрос» представлял собой простое соревнование между Австрией и Россией за турецкие территории. Теперь это становилось невозможным. Последние русские приобретения, в 1812 году (по условиям Бухарестского мира между Россией и Турцией. — Я. Ш.),  привели Россию на берега Дуная… Но Дунай оставался главной транспортной артерией, связывавшей Австрию с внешним миром, вплоть до появления железных дорог, и весьма важным торговым путем даже после их появления; Австрия не могла позволить, чтобы устье Дуная перешло в руки русских, не перестав при этом быть независимой державой» (Taylor A J.P.The Habsburg Monarchy 1809–1918. L. New York, 1990. Pp. 41–42).

* * *

Фактически лишь в первые годы своего существования «Священный союз» действовал в относительном соответствии с представлениями его основателей и вдохновителей. Благодаря согласованным действиям «большой пятерке» удалось справиться с первой волной революционных выступлений, прокатившейся по югу Европы в начале 1820-х годов. Австрийские войска вторглись в Неаполитанское королевство и расправились с местными либералами, вынудившими короля Фердинанда I даровать конституцию. В том же году с подачи Меттерниха германский Союзный совет одобрил так называемые Карлсбадские установления, усилившие цензуру и ограничившие автономию университетов в немецких землях. В 1821 году белые мундиры австрийских солдат появились в Пьемонте, где они помогали королю ликвидировать беспорядки. Два года спустя по решению конгресса держав в Вероне уже Франция взяла на себя роль международного жандарма, подавив революционные выступления в Испании (при этом Великобритания не скрывала своего отрицательного отношения к интервенции).

Вторая революционная волна, поднявшаяся в Европе после парижской Июльской революции 1830 года, значительно осложнила положение «Священного союза». Политика короля-буржуа Луи Филиппа Орлеанского, пришедшего на смену старшей линии Бурбонов, возбудила в европейских столицах опасения по поводу возрождения французского экспансионизма. Либеральные французские власти не скрывали недовольства ситуацией в Италии и оказывали определенную поддержку местным революционным движениям, тем самым вторгаясь в сферу австрийских интересов. Вдобавок революция в Бельгии, провозгласившей независимость от Голландского королевства, заставила Меттерниха думать о возможности вооруженного вмешательства, которое позволило бы избежать присоединения бельгийских земель к Франции. Только крайне неблагоприятная финансовая ситуация в самой Австрии и решительные действия Англии, которой тоже не улыбалось новое усиление французских позиций на другом берегу Ла-Манша, заставили Вену отложить военные приготовления. Бельгия стала независимым королевством во главе с Леопольдом Саксен-Кобургским, родственником британского королевского дома.

В ноябре 1830 года полыхнуло совсем рядом, у австрийских границ, — в так называемой «конгрессовой» Польше, появившейся в 1815 году по решению Венского конгресса. Это королевство принадлежало России, точнее, находилось с ней в личной унии (русский царь был одновременно королем польским). «Конгрессовка» имела конституцию, дарованную ей Александром I (1818), сейм, собственную армию, судебную систему, паспорта — словом, все атрибуты независимого государства. Но многие обещания, данные полякам Александром в последнем приступе либерализма, не были исполнены. Русские вельможи по-прежнему играли первую скрипку в Варшаве. О возврате большинства территорий бывшего Великого княжества Литовского, утраченных при разделах Речи Посполитой, не приходилось и думать. Вступление на престол консервативного Николая I (1825) только ухудшило ситуацию. Нарыв прорвало, и в течение года между мятежной Польшей и Россией шла война, завершившаяся осенью 1831 года взятием Варшавы русскими войсками и ликвидацией той ограниченной автономии, которой пользовалась «конгрессовка».

Австрийское правительство, опасавшееся того, что волнения распространятся на Галицию, значительную часть населения которой составляли поляки, наглухо закрыло границу с «конгрессовкой» и выразило поддержку Петербургу. Примеру Австрии последовала Пруссия. Механизм «Священного союза» на сей раз действовал без сбоев. Николай I отблагодарил Австрию в 1849 году, придя на помощь Габсбургам в подавлении венгерской революции. Ни Франц I, ни тем более его преемник, добродушный эпилептик Фердинанд I (1835–1848), которого многие считали слабоумным, не задумывались о природе революционных и национально-освободительных движений. Габсбурги видели в них лишь проявление дьявольского «духа эпохи», наследие французской революции и угрозу порядку и стабильности, противостоять которой можно было лишь одним способом — приверженностью консервативно-абсолютистским принципам. Апофеозом такого мышления стал наказ Франца I сыну, написанный умирающим императором в феврале 1835 года. «Не сокрушай ничего, что является основой здания нашего государства, — значилось в этом послании. — Правь, ничего не меняя. Твердо и непреклонно придерживайся принципов, соблюдая которые, я не только сумел провести монархию через бури в самые жестокие времена, но и смог завоевать для нее то достойное и высокое положение, которое она занимает в мире… Доверяй князю Меттерниху, самому верному моему слуге и другу, так же, как доверял ему я все эти долгие годы. Не принимай решений, ни по общественным делам, ни об отдельных личностях, не узнав предварительно его мнения об этом».

* * *

Между тем Меттерних, интеллектуально превосходивший обоих императоров, которым ему довелось служить, не мог не понимать, что жизнь не стоит на месте, и изменения в общественном устройстве неизбежны. Меттерних никоим образом не стремился к восстановлению ancien regime в полном объеме, к возврату в патриархальные Терезианские, а то и более ранние времена, понимая, что это невозможно, да, видимо, и не нужно. Однако, будучи человеком, для которого порядок и стабильность представляли собой неизмеримо более высокие ценности, чем лозунги революции — свобода, равенство и братство, он предпочитал бороться за дело, которое ему самому порой казалось безнадежным, во имя спасения Австрии и Европы. Он знал лишь один способ добиться этой цели: всеми силами предотвращать возможность нового революционного взрыва и подавлять в зародыше любые поползновения к социальному перевороту. Мироощущение Меттерниха, особенно в последние два десятилетия его долгой жизни, было окрашено в трагические тона. «Моя жизнь пришлась на никудышное время, — жаловался канцлер. — Я родился то ли слишком рано, то ли чересчур поздно… Раньше я бы смог насладиться эпохой, позднее — участвовал бы в ее создании; сейчас же я занимаюсь укреплением прогнившей постройки».

Меттерних отлично знал и понимал особенности того государства, которому служил. Он чувствовал, что Австрийская империя по самой своей природе не терпит резких движений. Глубокое отвращение к революции, возникшее у него еще в молодости, когда он воочию наблюдал народные волнения в Страсбурге, где учился, привели Меттерниха к специфической консервативно-легитимистской философии, воплощением которой явились его политико-дипломатические конструкции. Суть этой философии уже пожилой Меттерних выразил в 1843 году в разговоре с американским профессором Джорджем Тикнором: «Только монархия способна объединять людей в компактную и эффективную массу, раскрывать их способности в совместном усилии, вести их к высокому уровню культуры и цивилизации», — заявил своему собеседнику Меттерних. Демократия же, по его мнению, «…разделяя людей, создает разного рода соперничества, что способствует развитию благодаря возникающей конкуренции» (Seward D. Metternich. The First European. NY, 1991. P. 211).

Созданная Меттернихом система, основанная на равновесии и взаимозависимости главных действующих лиц европейской сцены, сама по себе была чрезвычайно удачным изобретением. Во-первых, благодаря ей Европа на рекордных 40 лет оказалась избавлена от крупных войн. Во-вторых, основой этой системы был принцип «договоры должны соблюдаться». Все участники «европейского концерта», по Меттерниху, обязаны были действовать, руководствуясь не только и даже не столько собственными интересами, сколько общим благом, выраженным в подписанных ими соглашениях. Таким образом, меттерниховская система была в какой-то степени идеалистической, особенно если сравнить ее с нравами, восторжествовавшими в европейской политике после ухода австрийского канцлера. Время Realpolitik, эпоха Бисмарка и Кавура оказалась эпохой хищников, жестокость и цинизм которых часто заставляли европейцев вспоминать о «старых добрых» временах Меттерниха, когда подпись государственного деятеля под договором значила гораздо больше, чем просто чернильный росчерк на листе бумаги.

Но именно в этом стремлении к общему благу и скрывалась причина краха меттерниховской системы. Ведь понятие такого блага толковалось австрийским канцлером с большой долей лукавства. Как справедливо отмечает английский историк Алан Скед, Меттерних «…выступал в качестве глашатая мира, но это был мир, основанный на договорах 1815 года…то есть мир на его собственных условиях, точнее — на условиях габсбургской династии. Его система могла существовать лишь до тех пор, пока Европа была готова принимать эти условия. Меттерних очень хорошо понимал, что Австрия не настолько сильна, чтобы самостоятельно достичь своих целей. Его успехом было то, что ему удалось очень долго сохранять у великих держав впечатление, что Австрия необходима Европе…» (Sked A. Upadek a pad habsburske rise. Praha, 1995. S. 51). Кроме того, внешнеполитическая система Меттерниха была слишком тесно связана с принципами легитимизма и консерватизма, которые он исповедовал во внутренней политике. «Европейский концерт держав», по Меттерниху, мог состоять только из однородных элементов, поскольку одной из его функций и было поддержание такой однородности: обеспечение торжества консерватизма внутри самих держав и совместное пресечение ими революционных поползновений по всей Европе. Эта цель оказалась утопией, поскольку различие во внутреннем устройстве членов «большой пятерки» с самого начала было довольно большим и с течением времени только увеличивалось.

Дополнительные проблемы канцлеру создавало его собственное положение в системе власти Австрийской империи. Меттерних, вопреки распространенным представлениям, не являлся полновластным руководителем австрийской политики. Если во внешнеполитических вопросах его голос действительно имел решающий вес, то во внутренней политике, начиная с середины 1820-х годов, позиции канцлера не были особенно прочными. Здесь серьезную конкуренцию ему составлял граф Франц Антонин фон Коловрат-Либштейн, эффективный бюрократ и опытный интриган, использовавшийся императором Францем в качестве противовеса Меттерниху.

Да и отношения канцлера с самим императором были неоднозначны. Меттерних в частном разговоре как-то заметил, что стоит ему сделать что-либо, не соответствующее воле государя, — ив течение 24 часов он перестанет занимать свой пост. Князь, скорее всего, преувеличивал, но не так уж сильно. Император-бюрократ любил лично вникать в дела государства и оставлять окончательное решение за собой — кроме тех случаев, когда был уверен, что его министры, прежде всего Меттерних, сами распорядятся должным образом. Подобных случаев было не так уж мало, и это создавало иллюзию отстраненности Франца I от текущих государственных дел и даже его зависимости от Меттерниха. Зависимость, очевидно, была, но иного рода — психологическая, ибо за долгие годы совместной работы император и его канцлер стали больше чем просто государем и его слугой: Франц считал Меттерниха своим другом, о чем и написал в предсмертном послании сыну.

Именно дружеские отношения с монархом, которого устраивали как взгляды канцлера, так и его политика, стали, особенно в последние годы правления Франца I, фундаментом могущества Меттерниха. После смерти императора положение князя при дворе несколько пошатнулось, и с его стороны потребовались серьезные усилия, чтобы вернуть себе статус человека № 1 в Вене.

Бидермайеровское семейство

Готтфрид Бидермайер (Забавные истории о нем пародировали мещанский быт)

Готтфрид Бидермайер (Забавные истории о нем пародировали мещанский быт)

В конце 50-х гг. XIX в. издававшийся в Мюнхене юмористический журнал Fliegende Blaetter («Летучие листки») начал публиковать цикл забавных историй, главным персонажем которых был Готтфрид Бидермайер — добропорядочный бюргер-семьянин, балующийся сочинением плохих сентиментальных стихов. Имя Бидермайера быстро стало нарицательным и впоследствии начало употребляться для обозначения ценностей лояльного и непритязательного немецкого мещанства, идеал которого — тихая зажиточная жизнь в семейном кругу. Вскоре бидермайером окрестили культурный стиль и образ жизни среднего слоя немцев и австрийцев целой эпохи — середины XIX столетия, совпавшей с апогеем власти Меттерниха и царствованиями Франца I и Фердинанда I.

Многочисленным бидермайерам — подданным Австрийской империи не нужно было далеко ходить за образцами для подражания: ими правили такие же бидермайеры, обитавшие зимой в Хофбурге и Шёнбрунне, а летом, как правило, в загородной резиденции Лаксенбург или на курортах в Карлсбаде и Ишле. Августейшая семья, несмотря на свое несметное богатство, избрала бидермайеровский, мещанский стиль жизни; исключением были разве что пышные придворные церемонии. В семейном же кругу Франц I и его родственники вели себя на удивление непритязательно. Известный портрет императора и членов его семьи — лучшее тому доказательство: в скромном седовласом господине в неброском коричневом сюртуке нипочем не распознать человека, который на протяжении более чем 40 лет распоряжался судьбой 30 с лишним миллионов людей. Остальные члены семьи выглядят столь же скромно и мирно — ни дать ни взять семейство какого-нибудь выслужившегося чиновника или владельца торговой фирмы.

Впрочем, на портрете изображена лишь небольшая часть изрядно разросшегося габсбургского рода: император, его четвертая жена Каролина Августа, сыновья, две дочери и внук — герцог Райхштадтский, сын Наполеона и Марии Луизы. Нет ни одного из многочисленных братьев Франца I, за которыми император всю жизнь ревниво следил, видимо, будучи не в силах забыть о 1809 годе, когда трон под ним зашатался и не исключено было отречение в пользу одного из братьев. Эрцгерцоги так никогда и не сыграли той политической роли, к которой по крайней мере двое из них, Карл и Иоганн, были готовы лучше, чем их венценосный брат. Этот факт даже заставил А.Дж. П. Тэйлора, явно преувеличивая, утверждать, что Франц I «…терпеть не мог всех своих родственников, кроме слабоумных» (Taylor, р. 47).

Вопрос о престолонаследии в Австрийской империи долгое время не был разрешен окончательно. Франц I был женат четырежды, но потомство имел только от второго брака — со своей двоюродной сестрой Марией Терезией Неаполитанской. Она произвела на свет четырех сыновей и девять дочерей, но из мальчиков до взрослого возраста дожили лишь двое, и оба были, как сказали бы современные психологи, «проблемными детьми». Старший сын Фердинанд, родившийся 19 апреля 1793 года, с раннего детства страдал эпилепсией — заболеванием, наследственным в габсбургско-лотарингской династии (эпилептиком, напомним, был и эрцгерцог Карл). Помимо этого, несчастный ребенок отличался хилым телосложением, непропорционально большой головой (у него даже подозревали водянку мозга) и задержками в физическом и умственном развитии. Впрочем, эти задержки во многом были обусловлены пренебрежением, которое проявляли к слабому и болезненному ребенку его родители и воспитатели. В результате, когда к девятилетнему принцу был наконец приставлен толковый учитель, Франц Стеффанео-Карнеа, он с ужасом обнаружил, что мальчик не в состоянии сделать такие элементарные вещи, как самостоятельно напиться из стакана, открыть дверь, перенести с места на место даже легкий груз и спуститься с лестницы без посторонней помощи. Впоследствии, когда за воспитание Фердинанда взялись по-настоящему, наследный принц доказал, что слухи о его безнадежном слабоумии сильно преувеличены.

Австрийский историк Герд Холлер, врач по образованию, написавший биографию Фердинанда с характерным подзаголовком «Справедливость для императора», перечисляет достоинства своего героя: он «…знал пять языков, играл на двух музыкальных инструментах (клавесине и трубе), был большим любителем музыки и опер, смог проехать верхом от Вены до Парижа, научился фехтовать, танцевать и стрелять, ходил на охоту, вел обширную переписку, причем писал красивым и ясным почерком, выдержал три коронационных обряда, каждый из которых длился по четыре часа…, и при этом не произвел ни на кого неприятного впечатления и не свалился с приступом эпилепсии» (Holler G. Ferdinand I. Spravedlnost pro cisare. Praha, 1998. S. 17). К этому можно добавить суждение другого историка — Лоренца Ми колец ко го, касающееся уже не человеческих, а политических качеств Фердинанда, проявленных им в дни революционных событий 1848 года: «Никому из Габсбургов не удалось создать политическую концепцию, сравнимую с системой Меттерниха, но Фердинанд оказался именно тем «слабоумным» Габсбургом, у которого хватило и разума, и мужества расстаться с этой системой, когда для этого настало время» (Кайзеры, c. 399–400). Тем не менее, даже считая Фердинанда нормальным в умственном отношении человеком, нельзя отрицать того, что у него практически отсутствовали воля к действию, столь необходимая для абсолютного монарха, и сколько-нибудь четкие политические представления, идеи и концепции.

По характеру Фердинанд был чрезвычайно мягок (что принесло ему прозвище «Добрый»), любезен и доверчив. О нем ходило множество анекдотов, как издевательских, так и подчеркивавших его добродушие, а иногда совмещавших то и другое. Вот один из них. Как-то, отправившись на прогулку, Фердинанд увидел уличного попрошайку, притворявшегося слепым. «Быть слепым — как это ужасно!» — воскликнул принц, подавая ему золотой. «Ах, Ваше Высочество, ведь я еще и глухой», — сообразив, кто перед ним, сказал хитрый нищий. «Боже мой, еще и глухой! Какая трагедия!» — закричал Фердинанд и тут же одарил попрошайку еще одним золотым.

В конце 1820-х годов, когда здоровье императора Франца заметно ухудшилось, при дворе стали обсуждать возможность передачи власти в обход Фердинанда его младшему брату Францу Карлу. Последний, впрочем, тоже не отличался высоким интеллектом, и рокировка на троне, по сути дела, ничего не решила бы. Кроме того, Франц Карл был женат на Софии, дочери баварского короля Максимилиана, умной и честолюбивой женщине, к которой в случае провозглашения ее мужа императором могла перейти реальная власть. Это не соответствовало интересам Меттерниха, и он стал главным сторонником Фердинанда. По мнению канцлера, отступление от традиционного порядка престолонаследия явилось бы нарушением легитимистских принципов и уронило бы престиж династии. Стареющий Франц I внял доводам Меттерниха. После смерти императора никаких попыток отстранить Фердинанда I от власти не предпринималось. Это противоречило бы габсбургским правилам, согласно которым глава семьи, каков бы он ни был, пользовался непререкаемым авторитетом. В 1839 году, когда стало очевидно, что детей у новой императорской четы не будет, был издан статут об августейшей фамилии, в котором устанавливался порядок наследования трона: после Фердинанда императором должен был стать Франц Карл, а за ним — старший сын последнего Франц Иосиф, родившийся 18 августа 1830 года.

Франц Иосиф в значительной степени был продуктом эпохи бидермайера: он обожал порядок и дисциплину, не отличался большими интеллектуальными запросами и утонченным вкусом, зато обладал сильно развитым чувством долга и ответственности. С детства будущий император привык к упорному рутинному труду. В день своего 15-летия он писал в дневнике: «Пятнадцать лет — и все меньше времени для того, чтобы закончить образование! Я должен действительно очень стараться…». И он старался — вначале грызя гранит науки, а затем, после своего столь раннего вступления на престол в 1848 году, отдавая государственным делам по 12–15 часов в день. При этом Франц Иосиф ни в малейшей степени не был затронут либеральными веяниями, от которых его старательно оберегали родственники и воспитатели. Он вырос убежденным абсолютистом, и образцом государя ему служил его дед Франц I. Лишь горькие поражения и настоятельная необходимость заставили Франца

Иосифа впоследствии пойти на серьезные преобразования политической системы и административного механизма монархии. Впрочем, речь об этом впереди. Пока же юный эрцгерцог учился, с увлечением участвовал в военных парадах, ездил на охоту и слушал наставления матери, умной и властной эрцгерцогини Софии.

Мирная и в целом благополучная жизнь августейшего бидермайеровского семейства имела свою обратную сторону: эти Габсбурги не очень хорошо знали страну, которой правили, и слабо понимали проблемы народов монархии.

Между тем именно в 1830–40-е годы в Австрии понемногу накапливалась та критическая масса недовольства, которая весной 1848-го привела к революционному взрыву.

Кризис назревает: общество и государство

Австрийская империя, несмотря на выдающуюся роль в международной политике, которую она играла благодаря дипломатическому искусству Меттерниха, в первой половине XIX столетия оставалась относительно бедным государством. Многочисленные войны с Францией разорили монархию, так что в 1811 году казначейство вынуждено было фактически объявить дефолт, резко обесценив бумажные деньги, которые сохранили лишь четверть своей стоимости. Непрерывно рос государственный долг, что было связано как с неповоротливой, устаревшей налоговой системой, так и с неоправданно высокими расходами казны на содержание армии, бюрократии и двора. Вооруженные силы при Фердинанде Добром поглощали в среднем 37,5 % доходов государства, государственный аппарат — до 35%. Неудивительно, что к 1848 году государственный долг составлял 1 млн 250 тыс. флоринов. Австрийская экономика была больна хроническим малокровием — недостатком денежных средств.

Тем не менее в целом динамика экономического развития габсбургской монархии в эпоху Меттерниха была положительной. С 1830 по 1845 годы рост производства составлял в угольной отрасли около 7% в год, в хлопчатобумажной промышленности — более 7%, в сахарной — почти 5% и т. д. Хотя, в отличие от западноевропейских государств, австрийская промышленность не была сосредоточена исключительно в городах и значительную роль в ее развитии играли мануфактуры и фабрики, созданные крупными землевладельцами в своих поместьях, урбанизация в империи в начале и середине XIX века оказалась весьма заметной. В 1828 году население Вены превысило 300 тыс. человек, в Пеште в 1845 году жили 100 тыс., чуть меньше — в Праге и Брно. Пропорциональный рост населения крупнейших городов монархии за 45 лет (1785–1830) был таким же, как за предыдущие три столетия.

Опять-таки в отличие от Запада, в Австрии государство вплоть до революции 1848 года продолжало играть весьма заметную роль в экономике. Правительство сознательно проводило политику экономической автаркии, опоры на собственные силы. Региональные хозяйственные различия, и без того достаточно сильные, лишь углублялись — в первую очередь разрыв между промышленным северо-западом империи (альпийскими землями и Богемией), с одной стороны, и аграрными восточными и юго-восточными областями (Венгрией, Галицией, Трансильванией) — с другой. Кроме того, подобная политика вела к снижению конкурентоспособности австрийских товаров на европейском рынке и консервации общей экономической отсталости.

Австрия никак не принадлежала к числу «передовиков капиталистического строительства». Тем не менее изменения в экономике, которым способствовал длительный период мира, сопровождались соответствующими переменами в структуре австрийского общества. Сословные перегородки медленно, но верно разрушались, возникали новые социальные слои и группы со своим мировоззрением, взглядами, идеологией. Начиналась эра либерализма. В Австрийской империи, как и в восточной части Европы в целом, он имел иные корни и характер, чем на Западе. В Австрии к середине XIX века не существовало развитого, экономически и политически активного «третьего сословия», которое было движущей силой французских революций. Более того, значительная часть австрийской крупной буржуазии — финансисты, подрядчики при строительстве железных дорог, земельные магнаты, развивавшие промышленное производство в своих владениях, и т. д. были тесно связаны с правящими кругами, аристократией и высшей бюрократией, а потому не помышляли о каких-либо революционных переменах. Впрочем, определенная часть этого социального слоя все-таки оказалась затронута либеральными веяниями. Этим людям представлялось полезным и выгодным ускоренное экономическое развитие империи, важной предпосылкой которого могло стать высвобождение творческих сил и социальной инициативы различных групп общества, т. е. политическая либерализация.

Колоритную фигуру представлял собой лидер венгерских либералов — граф Иштван Сечени (1791–1860), прославившийся благородным поступком: он предоставил 70 тысяч флоринов (годовой доход от своих поместий) для основания Венгерской академии наук. В 1830 году Сечени опубликовал книгу «О кредите», в которой, руководствуясь опытом Великобритании, США и Франции, развивал идеи экономического и социального реформирования, необходимого Венгрии для преодоления отсталости. Сечени был не только теоретиком, но и практиком: в своих обширных владениях он осуществил многое из того, о чем писал в книге. Граф способствовал становлению финансово-кредитных институтов, основал множество мануфактур, построил первый в Венгрии каменный мост через Дунай, связавший Буду и Пешт. По убеждениям этот человек, которого еще при жизни называли «величайшим из венгров», был последовательным либералом. Образцом для него служила британская партия вигов. Сечени ратовал за предоставление определенных гражданских прав крестьянам, из которых, по его мнению, могло со временем вырасти жизнеспособное «третье сословие». В то же время он весьма критически относился к политическим претензиям мелкой венгерской шляхты (gentry).

Это стало причиной главного конфликта в жизни Сечени — его столкновения с вождем венгерской революции 1848–1849 годов Лайошем Кошутом, ультранационалистом и идеологом gentry. Умеренный Сечени, в целом лояльный Габсбургам, «…имел мужество сказать своим соотечественникам, что причину отсталости их страны следует искать не в сосуществовании с Австрией, а в дворянских претензиях, устаревшей конституции, правовом статусе наследственных земель, крепостничестве, плохих средствах связи, недостатке предприимчивости» (Fejtö F. Rekviem za mrtvou říši. О zkaze Rakousko-Uherska. Praha, 1998. S. 73). Однако верх в венгерской политике 1840-х годов взяли радикально-националистические элементы, опиравшиеся на мелкое дворянство, что привело к революционному взрыву с трагическими последствиями для Венгрии.

Шляхта представляла собой специфический и неоднозначный социальный феномен. В первую очередь он был характерен для Польши и Венгрии (в последней численность дворянского сословия превышала полмиллиона человек). Такая массовость шляхты уходила корнями в эпоху турецких войн, когда за доблесть в боях с турками целым деревням нередко жаловали дворянское достоинство. Для большинства шляхтичей, не располагавших ни значительными поместьями, ни крупными денежными средствами, их дворянство представляло собой единственное богатство. В сознании этой социальной группы происходило смешение традиционализма, приверженности древним привилегиям венгерского дворянства, национализма, который постепенно трансформировался из прежнего, сословного, в более современный общенародный, и либерализма. Парадоксальная на первый взгляд склонность значительной части gentry к либеральным идеям объясняется тем, что именно мелкая шляхта как бы заменила собой «третье сословие» в Венгрии.

Галицийская резня (Художник Ян Левицкий)

Галицийская резня (Художник Ян Левицкий)

В отличие от gentry, миллионы крестьян в середине XIX столетия представляли собой классический пример «безмолвствующего» народа. Имущественное расслоение, неизбежный спутник раннего капитализма, в сельской местности было относительно небольшим. Рост сельскохозяйственного производства, в первую очередь в Венгрии, тормозили сохранявшиеся феодальные повинности, отмененные только в 1848 году. Частые неурожаи и вопиющая бедность большинства крестьян вели к бунтам, которые, однако, оставались, как и в XVIII веке, формой стихийного протеста, лишенного сколько-нибудь четкой политической программы и идеологии. Лояльность большей части крестьянского населения высшей власти была при этом безусловной: селяне бунтовали против помещиков, но не против государя. В 1846 году в Галиции австрийское правительство направило энергию стихийного крестьянского бунта против местной польской шляхты, выступившей под националистическими лозунгами. «Галицийская резня», в ходе которой озлобленные земледельцы убивали своих господ целыми семьями, была на руку Вене, поставившей польских дворян перед выбором: или верность императору, или опасность оказаться беззащитными перед собственными крестьянами. Галицийские поляки хорошо усвоили урок: с этого времени и до самого конца австро-венгерской монархии они оставались одними из наиболее лояльных подданных Габсбургов.

Городское население, напротив, оказалось довольно сильно затронуто либерализмом. Это было прежде всего бюргерство, мелкие и средние собственники, в этническом отношении в основном немцы или онемеченные представители других национальностей (городская культура в Австрии в ту эпоху была почти исключительно немецкой). По мере того как набирала силу урбанизация, их становилось все больше, хотя в масштабах всей монархии они еще не представляли собой значительной силы. Претензии этой социальной группы к существующему строю были изначально экономическими: слишком высокие налоги, слишком жесткий государственный контроль, тормозивший развитие предпринимательства, и т. д. Однако уровень образованности и политического сознания городского населения неуклонно рос, жалобы бюргерства на жизнь понемногу трансформировались в требования больших свобод, не только экономических, но и политических.

Наиболее активными приверженцами и пропагандистами либеральных идей стали представители городской интеллигенции. Ее происхождение было пестрым: часть студентов и профессоров, адвокатов и «вольных художников», журналистов и людей искусства, особенно в Венгрии, была выходцами из рядов gentry (яркий пример — Лайош Кошут, адвокат и журналист, сын бедного шляхтича), другая включала в себя сыновей бюргеров, предками третьей были разбогатевшие или, наоборот, разорившиеся крестьяне, которые перебрались жить в город. Многие из этих людей успели побывать на Западе, были убеждены в необходимости либеральных преобразований на родине и питали отвращение к легитимистско-консервативной модели государственного устройства, тормозящей социальный прогресс. Таким образом, австрийский и вообще центральноевропейский либерализм приобрел свои характерные черты: «На одном уровне он демонстрировал эмоциональность и идеализм молодых студентов…, опьяненных идеями, заимствованными у других стран: английской конституционной монархией, французской демократией и даже утопическим социализмом. На другом уровне он лишь частично избавился от наследия местных традиций — просвещенно-йозефинистской или сословно-либертарианской. У него не было единого представления о том, как должно выглядеть будущее общественное устройство» (Океу, р. 73).

* * *

Консервативные государственные деятели Австрийской империи не могли не замечать этих тенденций. Если сами Габсбурги, как уже говорилось, не слишком хорошо знакомые с действительным положением дел в собственной империи, руководствовались инстинктивным недоверием к либерализму, то их более информированные и одаренные сотрудники, в первую очередь Меттерних, задумывались над тем, что же следует противопоставить либеральной угрозе. Отсюда — попытки Меттерниха придать большую эффективность системе государственного управления. При этом ни канцлер, ни кто-либо другой из высших австрийских чиновников не рассматривал тогдашнее общество как совокупность различных социальных групп и не пытался привести государственную политику в соответствие с интересами и стремлениями этих групп, что способствовало бы установлению социального мира. В качестве своей опоры Габсбурги и их советники по-прежнему рассматривали «стоящую армию солдат, сидящую армию чиновников и коленопреклоненную армию священников». На этой базе можно было строить государство в XVIII столетии, но ХІХ-е требовало иного фундамента.

Внутриполитические проекты Меттерниха можно разделить на две части: преобразования центральных органов власти и реформа провинциального самоуправления. И те, и другие не были реформами в подлинном смысле слова: Меттерних не желал менять основы государственной системы, а лишь стремился сделать ее более упорядоченной. В 1817 году князь подал Францу I меморандум, в котором предлагал создать регулярный совещательный орган при императоре — Государственный совет (Staatsrat) или Имперский совет (Reichsrat); в него должны были войти, наряду с представителями императорской фамилии и главными сановниками, посланцы сословных собраний отдельных провинций. Совет, согласно представлениям Меттерниха, не должен был располагать какими-либо властными полномочиями, а лишь помогать монарху решать стратегические вопросы государственной политики. Осуществление принятых решений входило в компетенцию совета министров (Ministerkonferenz), члены которого были подотчетны непосредственно императору. Даже этот совсем не либеральный проект император посчитал покушением на свои прерогативы и спустил его на тормозах: меморандум Меттерниха провалялся на столе Франца I до самой смерти монарха.

После 1835 года Меттерних вернулся к своим замыслам и попытался осуществить их, добившись согласия эрцгерцога Людвига, главы регентского совета, учредить рейхсрат и совет министров. При этом канцлер рассчитывал лично возглавить оба органа. Интрига не удалась: главный соперник Меттерниха, граф Коловрат, совместно с эрцгерцогом Иоганном убедили слабохарактерного Людвига в том, что канцлер думает только об укреплении собственной власти, и планы Меттерниха вновь были похоронены. Более того, распри между Меттернихом и Коловратом, бездействие эрцгерцога Людвига, ограниченность влияния Иоганна, которого считали опасным либералом, и отстраненность императора Фердинанда от государственных дел привели к почти полному параличу системы управления империей. «Наша болезнь состоит в том, что на троне нет власти, и беда эта велика», — меланхолически заметил канцлер в 1842 году. Сам он к тому времени, похоже, разуверился в возможности что-то изменить и пытался лишь отдалить приход революции.

Одним из наиболее развитых и относительно эффективных государственных ведомств в те годы стала полиция, в ведение которой входили поддержание общественного порядка, надзор за «неблагонадежными» элементами и цензурные ограничения. Многолетний глава полицейской службы, барон Йозеф Седльницкий, добился в этой области больших успехов. Даже Фридрих Генц, известный публицист и близкий друг Меттерниха, сетовал в 1832 году: «Всеобщее недоверие, слежка со стороны ближайших лиц и перлюстрация писем достигли масштаба, равного которому трудно найти в истории». Последнее, конечно, было преувеличением. В Австрии не было университета, где бы не читали формально запрещенные либеральные журналы и другие подобные издания. Перлюстрация писем, существовавшая в ту эпоху во многих странах, стала настолько привычным явлением, что люди просто не доверяли государственной почте важную или тайную информацию, находя иные способы ее передачи.

Что же до запрета откровенно революционной печати, то даже многие либералы приветствовали эту меру, ибо радикальные публицисты зачастую допускали высказывания, которые не приветствуются и в наше время во вполне демократических странах. Так, после убийства в 1819 году революционно настроенным студентом Зандом писателя Августа Коцебу, агента русского двора, некий профессор Громан писал в «Медицинском журнале»: «Поступок Занда имеет лишь внешнюю форму коварного убийства; это было публичное проявление ненависти, поступок чувствительного сознания, взошедшего на высшую ступень морали и освященного принципами веры». В целом атмосфера в империи хоть и не была проникнута духом свободы, однако и не слишком сковывала творческие силы общества, жившего богатой культурной жизнью. Надо заметить, что властям Австрийской империи удалось избежать вспышек насилия на социально-политической почве, характерных в эту эпоху для многих стран Европы. В габсбургской монархии не было аналогов Питерлоо (Питерлоо (Peterloo Massacre) — разгон правительственными войсками в августе 1819 года многотысячного митинга на поле св. Петра в окрестностях Манчестера. Участники митинга требовали избирательной реформы. Погибли 15 человек, сотни были ранены. Это событие получило ироническое название «Питерлоо» по аналогии с битвой при Ватерлоо, состоявшейся четырьмя годами ранее), бойни на улице Транснонэн (Бойня на улице Транснонэн в Париже (апрель 1834 г.) произошла при преследовании правительственными войсками предполагаемых заговорщиков-радикалов, открывших стрельбу по солдатам. Заподозрив жителей одного из домов в том, что они укрывали стрелявших, военные ворвались туда и перебили почти всех находившихся в здании, не пощадив ни женщин, ни детей; погибли несколько десятков человек) или русских и испанских военных мятежей.

Меттерних питал определенные иллюзии насчет того, что регулярная деятельность провинциальных собраний, сформированных по сословному принципу, с одной стороны, поможет устранить хотя бы часть недостатков центральной власти, а с другой — парадоксальным образом будет способствовать централизации империи. Речь шла прежде всего об обуздании сепаратистских тенденций в Венгрии, которую Меттерних мечтал уравнять в административном отношении с остальными частями монархии. «Раз уж Венгрией нельзя управлять иначе как с помощью конституции и сейма, — заявил канцлер в 1841 году на правительственном совещании, — необходимо изменить эту конституцию так, чтобы она позволяла править Венгрией обычным образом». Однако сделать это Меттерниху не удалось: политическое брожение в Венгрии было уже слишком сильным, и любое покушение на традиционные вольности немедленно вызвало бы мятеж.

Кризис назревает: империя и ее народы

В 1843 году в Австрийской империи жили чуть более 29 млн человек. Из них свыше половины (15,5 млн) составляли славянские народы — поляки, чехи, словаки, сербы, хорваты, словенцы и русины (украинцы). В 2 с лишним раза меньше было немцев (7 млн), 5,3 млн насчитывали венгры, 1 млн — румыны и около 300 тыс. — итальянцы. Добавим к этому довольно многочисленные еврейское и армянское меньшинства. Габсбургской монархии пришлось столкнуться с множеством проблем, связанных со становлением национального самосознания этих народов, их стремлением к культурной и административной автономии или даже собственной государственности. Чтобы понять суть этих проблем, необходимо остановиться на природе национализма и его особенностях в центре и на востоке Европы.

Национализм в современном значении этого понятия — продукт индустриального общества конца XVIII–XIX веков. В ходе промышленной революции разрушается социальная и культурная иерархия, свойственная доиндустриальным обществам, возникает качественно новый тип разделения труда, резко расширяется доступ различных социальных слоев и групп к образованию, результатом чего становится создание культурно однородного общества. В нем носителями развитой культуры, опирающейся на письменность, являются уже не элитные группы (дворянство, духовенство и т. п.), а практически все общество, за исключением небольших маргинальных слоев. Такая культура способствует формированию нового национального самосознания, возникновению народа как такового, т. е. сообщества, где «…высокая культура, в которой они были воспитаны, является для большинства людей их ценнейшим достоянием, ядром их самоидентификации» (Gellner A. Narody a nacionalizmus. Praha, 1993. S. 122). С этого времени, например, венгры — это не только представители дворянского сословия, носители определенного социального статуса и привилегий, но и все, кто говорит по-венгерски и чувствует себя венгром. Новая общенародная национальная культура стремится закрепить свою самостоятельность и обеспечить безопасность своего дальнейшего развития. Наиболее действенным способом добиться этого является создание государственных механизмов, служащих «оболочкой» данной культуры. Так появляются предпосылки к возникновению национальных государств. Поскольку в доиндустриальную эпоху государства формируются по иным принципам, их границы не всегда совпадают с границами расселения отдельных народов. Отсюда — многочисленные межнациональные конфликты, свойственные веку национализма, когда создание этнически и культурно однородного государства становится основной целью «пробуждающихся наций». Поскольку исторические судьбы народов неодинаковы, возникают разные типы национализма и варианты решения межнациональных проблем, которые несет с собой индустриальная эпоха.

В Европе XIX века можно выделить несколько вариантов взаимоотношений между нациями и государствами. Один, свойственный западноевропейским народам, отличался тем, что здесь национализм опирался на «…относительное этническое единство, которое было достигнуто еще до XIX столетия и соответствовало изменяющимся экономическим и политическим условиям» (Wandycz, s. 131). Иными словами, Франция, Англия, Голландия, Швеция, Дания, в определенной степени и Испания сложились как единые национальные государства в доиндустриальную эпоху, и формирование общенародного национального самосознания на базе вышеописанного культурного единства здесь почти не сопровождалось перекраиванием государственных границ.

Другой вариант — назовем его центральноевропейским — характерен для Германии, Италии и (с некоторыми оговорками) Польши. Здесь речь идет о народах с развитой национальной культурой, которые не имели единой государственно-политической «оболочки», сложившейся в доиндустриальный период, или, как в случае с Польшей, утратили ее. Стремление к созданию национального государства как залога сохранения и развития этой культуры определило характер истории трех перечисленных народов в XIX веке.

У народов Австрийской империи ситуация оказалась прямо противоположной: они не были «распылены» между множеством мелких княжеств, как немцы или итальянцы, а жили в рамках единого крупного государства, которое формировалось задолго до промышленной революции по династическому принципу и не отождествлялось ни с одним из народов, находившихся под его властью. Австрийская монархия не была и не могла быть немецкой, венгерской или славянской — она была именно австрийской, т. е. наднациональной и враждебной какому-либо национализму. Это и представляло главную проблему Габсбургов и их государства в век национализма. Ситуация осложнялась тем, что разноязыкие подданные императора находились на различных стадиях политического, экономического и культурного развития и обладали неодинаковым уровнем национального самосознания. Имеет смысл рассмотреть специфику отдельных народов монархии, поскольку проблемы каждого из них в той или иной степени предопределили дальнейшую судьбу государства Габсбургов.

Австрийские немцы. Если уж Габсбургов и можно ассоциировать с какой-либо этнической группой, то этой группой были, несомненно, их германоязычные подданные. Немецкий язык, будучи родным для большинства членов правящей династии, рассматривался ими, начиная с Иосифа II, в качестве официального языка монархии и наиболее предпочтительного средства межнационального общения ее обитателей. Немецкоязычной была в большинстве своем и высшая австрийская аристократия. (Даже граф Сечени, страстный патриот Венгрии, вел дневник на немецком языке, на котором изъяснялся более бегло, чем по-венгерски.) Кроме того, немцы являлись наиболее экономически развитой общиной Австрии, опорой ее хозяйственной системы: в первой половине XIX века они вносили в казну две трети налогов; один немец в среднем платил государству в 2 раза больше, чем чех или итальянец, почти в 5 раз больше, чем поляк, и в 7 раз больше, чем хорват или серб.

Немецкая культура преобладала в городах империи, на улицах которых звучала немецкая речь, хотя сами эти города зачастую были германскими островками в славянском, мадьярском или румынском море. Один из ведущих деятелей чешского национального возрождения, историк, политик и публицист Франтишек Палацкий вспоминал, что в середине 1840-х годов прилично одетый человек, спросивший у прохожего в Праге дорогу по-чешски, рисковал нарваться на грубость или услышать просьбу говорить «человеческим» языком, т. е. по-немецки. Впрочем, в Богемии и Моравии немцы жили со времен средневековья и чувствовали себя такими же богемцами, как и чехи. Их патриотизм был не национальным, а региональным. Однако в середине XIX века в сознании многих богемских и австрийских немцев произошли значительные перемены, связанные с ростом националистических настроений в Германии.

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия» Генрих Гейне, Людвиг Берне

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия» Генрих Гейне, Людвиг Берне

В «третьей Германии», этом конгломерате небольших государств, находившемся в эпоху Меттерниха фактически в совместном австро-прусском управлении, либерализм и национализм были чрезвычайно тесно связаны между собой. Стремление к национальному освобождению и объединению (в соответствии с вышеописанной логикой национализма) сочеталось у западно- и южногерманской интеллигенции, либерально настроенного дворянства и части бюргерства с требованием гражданских прав и социальных свобод. Впервой половине XIX века в большинстве средних и малых германских государств уже действовали умеренно либеральные конституции, цензурные ограничения были значительно мягче, чем в Австрии или Пруссии, существовали союзы студентов (Burschenschaften), литературные и научные кружки, на заседаниях которых зачастую звучали радикальные речи, и т. д. Действовали и подпольные революционные организации вроде «Молодой Германии». Определенная часть подданных австрийского императора, в первую очередь молодое поколение, начала сочувствовать германскому либеральному и национально-освободительному движению. Поскольку понятие «австриец» в то время не подразумевало ничего, кроме верности габсбургской династии и, соответственно, ее консервативной политике, либерально настроенные австрийские немцы предпочитали считать своим отечеством не многонациональную, неоднородную и «реакционную» Австрийскую империю, а Германию, которая пока не существовала, но рисовалась их воображению как мощное и в то же время свободное национальное государство в центре Европы.

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия» Карл Гуцков, Генрих Лаубе

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия» Карл Гуцков, Генрих Лаубе

Националисты представляли себе два основных варианта объединения всех земель, населенных немцами. Первый, так называемый «великогерманский» (grossdeutsche), предполагал создание огромной центральноевропейской конфедерации, в состав которой вошла бы не только «третья Германия», но и все владения австрийского императора и прусского короля, т. е. страны и провинции, населенные миллионами не немцев — славян, венгров, румын и т. д. Этот вариант считали угрожающим для немецкого народа сторонники иной, «малогерманской» (kleindeutsche) концепции.

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия» Теодор Мундт, Густав Кюне

Наиболее видные представители движения «Молодая Германия» Теодор Мундт, Густав Кюне

Они ратовали за этническую однородность будущей Германии, которая, по их мнению, должна была включать лишь земли бывшей «Священной Римской империи», полностью или преимущественно немецкие. Такой вариант угрожал распадом империи Габсбургов, поскольку поощрял стремления австро-немецких националистов, требовавших автономии тех земель монархии, в которых преобладало немецкое население. Тем не менее в середине XIX века сторонники «малонемецкого» решения были в Австрии довольно немногочисленны: «Верно, что призывы австро-немцев к созданию собственного государства в рамках федеративной Австрии (и Германского союза. — Я. Ш.)  стали частыми уже в 1848 году и продолжали звучать вплоть до 1918 года. Однако эти федералистские тенденции никогда не доминировали в австрийской «ветви» германского национализма… Германофильский централизм, а не германофильский федерализм, как представлялось австро-немцам, давал им шанс управлять многонациональным государством» (Kann, vol. 1, р. 57).

Несмотря на угрозу, которую нес империи немецкий национализм, Габсбурги по-прежнему видели в австрийских немцах одну из своих главных опор. «Я — немецкий князь», — скажет позднее император Франц Иосиф, обнаружив тем самым одно из главных психологических противоречий австрийского дома: будучи убежденными противниками национализма, в том числе и немецкого, Габсбурги оставались связанными множеством нитей с немецкой культурой и германской имперской традицией. Это автоматически превращало австрийских немцев в «привилегированный» народ и тем самым подрывало принцип равноудаленности высшей власти от отдельных этнических и социальных групп — принцип, который один мог служить гарантией сохранения габсбургского государства как общего дома центральноевропейских народов. Разрешить это противоречие Габсбургам так и не удалось.

Венгры. За исключением чехов, это был единственный из народов Австрийской империи, обладавший многовековой непрерывной традицией собственной государственности. Это резко выделяло венгров среди остальных подданных Габсбургов и одновременно превращало их в главную внутриполитическую проблему империи. Мадьяры — точнее, их дворянская элита — давно представляли собой политический народ, а поскольку мелкая и средняя шляхта, как уже говорилось выше, стала в Венгрии своего рода заменителем «третьего сословия», слегка модернизированные требования этого слоя легли в основу новой общенародной мадьярской националистической программы.

На первую крупную уступку венграм император Франц пошел, согласившись в 1825 году после долгого перерыва вновь созвать сейм. После этого Венгрия на четверть века стала ареной парламентских битв, которые привлекали внимание все более широких слоев населения и способствовали быстрой политизации венгерского общества. Главной политической проблемой Венгрии этой эпохи стало придание венгерскому языку статуса официального. В 1844 году венгерский наконец пришел на смену нейтральной латыни. Франтишек Палацкий, долгое время живший в Венгрии и хорошо знакомый с ситуацией в королевстве, считал этот момент ключевым в истории венгерского национализма: «Принцип национального равноправия не имел лучшего воплощения… ни в одной стране, чем в Венгрии на протяжении всех тех столетий, пока действовала старая конституция и пока латинский язык был языком дипломатическим, государственным и школьным; настоящая опасность возникла лишь тогда, когда из конституции исчезло это положение (о латыни как государственном языке. — Я. Ш.)» (Palacky F. Idea statu Rakouskeho. In: Znoj M. (red.). Cesky liberalismus. Texty a osobnosti. Praha, 1995. S. 52).

В то же время по отношению к главной экономической проблеме — феодальным повинностям крестьян, тормозившим развитие венгерской экономики, — дворяне-либералы были отнюдь не так последовательны, как в чисто политических и национальных вопросах: крестьяне получили возможность купить свою свободу, однако большинство сельских жителей из-за своей бедности не могло воспользоваться этим правом. А. Дж. П. Тэйлор справедливо отмечает, что «…венгры проводили псевдолиберальную политику, но исключительно нелиберальными методами» (Taylor, p. 59). В 1840-х годах происходила радикализация венгерской политики. Все большую популярность завоевывала националистическая группировка, лидером которой стал Лайош Кошут, триумфально избранный в 1847 году депутатом сейма. Радикалы предлагали глубокую и последовательную программу реформ, однако она была окрашена в ультранационалистические тона и представляла Вену главной виновницей венгерских бед. В мощном хоре радикалов потонули голоса более осторожных политиков, утверждавших, подобно барону Вешеленьи, что «вне австрийской стихии для венгров нет никакой надежды, никакой перспективы… Если бы Габсбурги не правили нами, нужно было бы посадить их на трон». Впрочем, и сторонники Кошута до поры до времени не имели ничего против самой династии, однако настаивали на том, чтобы законодательство всей империи было унифицировано по венгерскому образцу, т. е. приспособлено к традиционным мадьярским вольностям. Это превратило бы габсбургскую монархию в конфедерацию, почти столь же эфемерную, как в свое время «Священная Римская империя».

Характерной особенностью программы венгерских националистов было стремление к созданию национального государства не только там, где мадьяры составляли большинство населения, но и во всех землях короны св. Стефана. Тем самым венгры, сами боровшиеся против «чужеземного» габсбургского господства, отказывали остальным народам Венгерского королевства — румынам, словакам, хорватам, русинам, трансильванским немцам и др. — в праве на самостоятельное развитие. «Великая Венгрия» была мечтой Кошута и его приверженцев, и именно они стояли у истоков политики мадьяризации, которая впоследствии сослужила недобрую службу и Венгрии, и габсбургской монархии в целом. Как можно было рассчитывать на создание национальной Венгрии с мадьярским этносом в качестве доминирующего, когда уже в 1842 году, по данным венгерского статистика Эрне Феньеша, из 13 млн жителей Венгерского королевства мадьяры составляли лишь 4,8 млн, т. е. 38%? При этом румын насчитывалось 2,2 млн (17%), словаков — 1,7 млн (13%), немцев — 1,3 млн (10%), сербов — 1,2 млн (9%), хорватов — 900 тыс. (7%) и т. д. (Kontler L. Dejiny Mad ‘arska. Praha, 2001. S. 220)

Могла ли Вена предотвратить революцию в Венгрии? Учитывая близкое к коллапсу состояние системы государственого управления в дореволюционной («предмартовской», от немецкого Vormaerz) Австрии, косность и чрезмерный консерватизм главных сановников империи и «отсутствие власти на троне», о котором говорил Меттерних, трудно было ожидать от центрального правительства политической виртуозности, которая требовалась для решения столь серьезной проблемы. Более того, власти вели себя в Венгрии как слон в посудной лавке, многими своими действиями (например, арестом и непродолжительным заключением Кошута) лишь подливая масла в огонь.

Итальянцы. Превращение Австрии после 1815 года в державу, доминирующую на Апеннинском полуострове, отнюдь не примирило национально ориентированную часть итальянцев с Габсбургами. В манифесте «Молодой Европы» — содружества революционных организаций, объединявших радикально настроенную молодежь разных стран (наиболее известной и активной из этих групп была «Молодая Италия»), — говорилось: «У каждого народа есть собственное предназначение, которое объединится с миссией всего человечества. Эта миссия и определяет национальность человека. Национальность — это святое». Так, конечно, думало меньшинство, зато меньшинство активное и готовое приносить жертвы за свои идеалы.

Носителям подобных взглядов власть Габсбургов над Ломбардией и Венецией, Тосканой и Моденой и австрийское влияние в остальной Италии не могли не казаться чужеземным игом. При этом положительные стороны габсбургского правления — например, относительная упорядоченность бюрократической системы и невиданная для тогдашней Италии честность чиновников — не принимались во внимание: главным было то, что эти чиновники, как и их государь, в большинстве своем говорили по-немецки и были чужаками на итальянской земле. Примирению между властью и народом не способствовало и постоянное присутствие в Ломбардо-Венецианском королевстве крупного австрийского воинского контингента, чей командующий, фельдмаршал Радецкий, де-факто располагал большей властью, чем вице король.

Дворянство было озлоблено деятельностью императорских геральдических комиссий, которые после 1818 года «понизили» многих представителей итальянской знати, не признав их титулы: князья стали графами, графы — баронами и т. д. В свою очередь богатым землевладельцам незнатного происхождения стало куда сложнее приобрести дворянское достоинство. Отпрыскам дворянских и буржуазных семей Италии оказалось трудно сделать карьеру при Габсбургах, т. к. языком государственного аппарата был немецкий, которым владели немногие итальянцы. Городская интеллигенция была настроена либерально, революционно и националистически. Наконец, крестьяне, находившиеся под сильным влиянием церкви и папской курии, настороженно относились к австрийским властям, отношения которых с Римом со времен Иосифа II оставались непростыми. Еще более осложнилась ситуация после избрания папой Пия IX (1846), который в первые годы своего понтификата заигрывал с либералами и рассматривался многими из них как возможный лидер движения за объединение Италии. Недовольство итальянцев правлением Габсбургов усугублялось непреклонностью самих властей, придерживавшихся по отношению к Италии еще более жесткой линии, чем к Венгрии. Один из немногих миланских дворян, лояльных императору, как-то сказал Меттерниху, что «если бы итальянцам были предоставлены хоть какие-то преимущества, их довольно легко удалось бы привлечь к сотрудничеству с правящими кругами». Но в Вене предпочитали опираться главным образом на военную силу, которой итальянцам до поры до времени было нечего противопоставить.

Чехи. Еще при Марии Терезии чешские владения Габсбургов лишились остатков административной самостоятельности: управление ими перешло в ведение венского правительства. Политическая и этнокультурная ситуация на протяжении двух столетий после роковой битвы на Белой Горе оставалась неблагоприятной для коренного населения. В городах господствовали немецкая культура и язык; богемская и моравская аристократия, лояльная Габсбургам, в большинстве своем не имела чешских корней и была носительницей регионального, а не национального патриотизма; gentry в Чехии, в отличие от Венгрии, была куда менее многочисленной и не пользовалась политическим влиянием; чешский народ оставался лишен сколько-нибудь развитого национального самосознания.

Положение изменилось в первой половине XIX века, когда вследствие ускоренного экономического развития чешских земель местная социальная структура начала меняться. Возросла доля чехов в городском населении, появилась чешская интеллигенция, вставшая во главе движения за национальное возрождение. В предмартовский период число этих людей, правда, было настолько невелико, что один из них, уже упоминавшийся Франтишек Палацкий, как-то заметил, что если бы в комнате, где собрались поборники чешской культуры, вдруг обрушился потолок, с национальным возрождением было бы покончено. Серьезных трений между чехами и немцами в Богемии и Моравии в эпоху Меттерниха практически не возникало; столкновения между ними начнутся позднее, при Франце Иосифе, когда политические и экономические силы сторон станут примерно равными.

Пока же чешское национальное возрождение не представляло опасности для Габсбургов. Несмотря на приверженность части местной интеллигенции прорусским панславистским теориям, главным идейным течением среди образованных чехов был австрославизм, подчеркивавший благотворность и необходимость существования австрийской монархии для свободного развития западных и южных славян. В наднациональном характере государства Габсбургов многие чехи видели защиту как от великогерманских притязаний немецких националистов, так и от возможного русского господства. Как писал известный чешский публицист того времени Карел Гавличек-Боровский, «…австрийская монархия есть лучшая гарантия сохранения нашего… народа, и чем сильнее будет Австрийская империя, тем прочнее будет его положение» (Český liberalismus, s. 78).

В то же время сам факт существования королевства Богемия и маркграфства Моравия как государственно-административных единиц, воплощавших определенную историческую традицию, создавал почву для стремления чешских политиков к большей автономии их края. Поскольку определенная часть городской интеллигенции и буржуазии, как чешской, так и немецкой, к концу 1840-х годов была привержена либеральным принципам, соединение либерализма, стремления к региональной автономии и первых ростков чешского национализма привело к тому, что Богемия, в первую очередь Прага, тоже участвовала в событиях 1848 года, хотя здесь они не приобрели такого размаха, как в Вене и тем более в Венгрии.

Поляки. В предыдущей главе уже говорилось о «галицийской резне» — кровавом восстании 1846 года, когда руками крестьян австрийским властям удалось привести к повиновению местную польскую шляхту, выступившую под националистическими лозунгами. Тогда же было покончено с Краковской республикой — крошечным осколком Польши, существовавшим 30 лет под совместным протекторатом Австрии, Пруссии и России. Тем не менее в целом поляки, несмотря на ярко выраженное стремление к восстановлению национально-государственной независимости, на протяжении всего XIX века доставляли Габсбургам гораздо меньше хлопот, чем венгры.

Секрет относительной лояльности поляков заключался в том, что австрийский режим был по отношению к их культуре и традициям куда более либеральным, нежели русский или прусский. Поляки, в первую очередь местная шляхта, составляли элиту Галиции, которая после компромисса 1867 года стала административной единицей, пользовавшейся в рамках Австро-Венгрии довольно широкой автономией. Делопроизводство здесь велось на польском языке (за исключением переписки местных властей с центральными органами или учреждениями других провинций), существовали польские школы, университеты, театры и т. д. Еще в 1840-е годы многие поляки рассматривали Галицию как возможный плацдарм, откуда в будущем начнется восстановление Польши. Пока же следовало сотрудничать с Веной — и это сотрудничество приобрело столь активный характер, что поляков иногда называют третьим привилегированным народом Австро-Венгрии после немцев и венгров.

Не стоит забывать и о том, что Галиция была одной из наиболее экономически отсталых областей империи. Кроме Кракова и Львова (Лемберга), здесь не было крупных городов — главных «рассадников» либерализма в эпоху, предшествовавшую революции 1848 года. Тем не менее и поляки не остались в стороне от революционных событий: в июне 1848-го галицийская делегация присутствовала на заседаниях проходившего в Праге всеславянского съезда, а позднее небольшие польские подразделения участвовали в сражениях в Венгрии на стороне революционных войск.

Южные славяне. В середине XIX века в Австрийской империи жило больше сербов, чем в самой Сербии — автономном княжестве, находившемся под сюзеренитетом турецкого султана. С административной точки зрения часть из них была подданными Венгерского королевства, другая часть жила в Австрии, третья — служила императору в рядах гренцеров (граничаров), крестьян-солдат, которые обитали на границе с Османской империей и подчинялись непосредственно австрийскому военному ведомству. Сербы располагали религиозно-культурной, но не административно политической автономией, и по мере того как в Венгрии, где жило большинство сербских подданных императора, набирали силу националистические тенденции, все больше сербов склонялось к Вене, которую они рассматривали как защитницу от мадьяризации.

Полки приграничных провинций (граничары), формировались из сербов и хорватов (на Картине Оттенфельда изображены кирасиры, которых формировали из немцев и чехов)

Полки приграничных провинций (граничары), формировались из сербов и хорватов (на Картине Оттенфельда изображены кирасиры, которых формировали из немцев и чехов)

В то же время рост национального самосознания заставлял многих австрийских сербов с надеждой смотреть на Сербское княжество и Россию, с помощью которой они надеялись добиться создания своего независимого национального государства. Подобные настроения усиливались и по другую сторону границы. Сербы в Австрии, писал один белградский студент в 1848 году своему другу, «…хотят того же, что и мы. Чего? Основания Сербского королевства, восстановления [средневековой] Великой Сербии». Великосербский национализм и прорусский панславизм противоречили интересам Австрии — и как многонациональной империи, и как державы, для которой соперничество с Россией на Балканах приобретало все большее значение.

Гораздо более лояльными, чем сербы, Вене представлялись хорваты, которых с Габсбургами объединяла как католическая религия, так и конфликт с венгерскими националистами. Впрочем, этот конфликт окончательно оформился уже в ходе революции 1848–1849 годов, ранее же идейно политический спектр хорватского общества был чрезвычайно пестрым. Хорваты находились на стадии формирования национальной культуры (литературный вариант сербохорватского языка с латинской письменностью сложился лишь к середине XIX века благодаря трудам хорватского просветителя Людовита Гая). О возможной государственно-политической «оболочке» этой культуры представители национальной интеллигенции имели неодинаковые представления. Кроме того, для хорватов, так же как и для чехов, был характерен «…конфликт между историческим национализмом дворянства и нарастающим буржуазным национализмом» (Kann vol. 1, р. 60).

Определенное распространение в Хорватии накануне революции получили идеи иллиризма, пропагандисты которого надеялись на создание Иллирийского королевства под властью Габсбургов, в которое вошли бы Хорватия, Славония и Далмация. Позднее на смену иллиризму пришел югославизм, среди сторонников которого выделялся хорватский епископ Йосип Штроссмайер. Оба эти течения подчеркивали этническое родство хорватов с сербами и стремились к объединению южнославянских народов в рамках одного государственного образования. Однако культурно религиозные различия между сербами и хорватами, их неодинаковая внешнеполитическая ориентация и ряд других факторов противодействовали такому объединению.

Третий южнославянский народ Австрийской империи, словенцы, пользовался репутацией наиболее германизированного славянского этноса. В описываемый период у словенцев еще не наблюдалось сколько нибудь заметного подъема националистических настроений, и в подавляющем большинстве своем они были вполне лояльными (и довольно зажиточными) подданными австрийского императора.

Другие народы. Пробуждение национальных чувств было в середине XIX века характерно и для румын, словаков, галицийских украинцев (русинов). Однако его признаки проявлялись у них куда слабее, чем у других народов Австрийской империи. Это объяснялось главным образом экономической и культурной отсталостью восточных и юго восточных окраин империи, где жило большинство румынского, словацкого и украинского населения, а. также отсутствием у этих народов традиций государственности.

Более того, у словаков и русинов вопрос о национальной идентичности не был окончательно решен вплоть до начала XX века. Так, многие чешские деятели считали словаков частью единого чехословацкого народа, а словацкий язык — диалектом чешского. В то же время, как и в случае с сербами и хорватами, несомненное этническое родство чехов и словаков сочеталось с их принципиально разным историческим опытом: в отличие от чехов, словаки никогда не знали собственной государственности и долгие века считались лишь славянскими подданными венгерского короля. Влияние мадьярской культуры и традиций на словацкую было значительным; кроме того, немалая часть словаков сохранила приверженность кальвинизму, что также отдаляло этот народ от чешских соседей.

У румын появление первых признаков национального самосознания относится к концу XVIII века, когда часть местной шляхты, священники и представители других сословий составили (на латыни) документ, в котором перечислялись требования и пожелания румынского народа (валахов). Всплеск национально-освободительного движения в Трансильвании (Молдавия и Валахия с их румынским населением оставались в составе Османской империи) пришелся на середину XIX века и привел к столкновению румын с венгерскими националистами. Румыны были вполне лояльны Австрийскому дому и, вынашивая автономистские проекты, до самого конца правления Габсбургов не помышляли о разрыве с Веной. (Движение в пользу присоединения Трансильвании к ставшей к тому времени независимой Румынии возникло уже в годы Первой мировой войны).

* * *

Чем более развитым было национальное самосознание того или иного народа империи, тем сильнее оказывались трения между политически активными представителями этого народа и габсбургской монархией. Неравномерность развития народов империи ставила Габсбургов перед выбором: или приводить своих разноязыких подданных к «общему знаменателю» путем последовательной и жесткой централизаторской политики, которая наконец превратила бы их всех в лояльных и равных между собой «австрийцев», — или же действовать по принципу «разделяй и властвуй», опираясь на более развитые и организованные народы, за счет лояльности и привилегированного положения которых династия могла бы обеспечить стабильность в империи и удержать под контролем тех своих подданных, которые не попали в число «привилегированных».

Как мы увидим дальше, Габсбурги попробовали и то, и другое. В период неоабсолютизма после поражения революции 1848–1849 годов Франц Иосиф и его советники склонялись к первому, нейтралистскому варианту. Результатом стал рост межнациональной напряженности, прежде всего в Венгрии, и болезненный компромисс 1867 года. Так произошел переход ко второму варианту, при котором, управляя империей, Габсбурги опирались в первую очередь на немецкоязычную военную и гражданскую бюрократию в австрийской части монархии и на мадьярскую элиту — в венгерской ее части. Таким образом, славянские и румынские подданные императора оказались в ущемленном положении, что привело к новому витку межнациональных конфликтов. Когда на эти конфликты наложилось колоссальное внешнее потрясение, вызванное вступлением Австро-Венгрии в мировую войну, существование империи оказалось под вопросом. Оба варианта национальной политики Габсбургов завели монархию и династию в тупик.

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 9 мая 2016
Рубрика: XIX век, История, Книги, Общеисторические работы
Метки: , ,

Последние опубликование статьи