Ярослав Шимов. Австро Венгерская империя / Часть первая. Династия / На вершине (1526–1648)

Великий неудачник

Карл V, появившийся на свет 24 февраля 1500 года в Генте (ныне Бельгия), вырос, как и его отец Филипп, в землях, доставшихся Габсбургам от Марии Бургундской. Он на всю жизнь сохранил привязанность к своим северным владениям, где часто бывал и которые впоследствии избрал для своего добровольного ухода из политической жизни.

Маргарита, дочь Максимилиана I, воспитывала племянников и племянниц в духе бургундской придворной культуры. Родным языком будущего императора был французский (ирония судьбы — ведь именно Франция оказалась наиболее сильным и последовательным противником Карла V). Испанским и немецким Карл овладел позже, кроме того, он неплохо знал латынь. Своих родителей мальчик почти не видел: Филипп Красивый умер, когда его старшему сыну было 6 лет, Хуана же из-за душевной болезни не могла быть нормальной матерью своим детям. И это обстоятельство, и особенности воспитания способствовали тому, что Карл с малых лет научился принимать самостоятельные решения.

Набожность императора была своеобразной, далекой от средневековых канонов. Всю жизнь оставаясь добрым католиком, Карл V, однако, не был столь же добрым папистом. Его отношения с Римом никогда не были безоблачными, хотя именно император взял на себя нелегкую миссию главного защитника католицизма в Европе. Как не без некоторого преувеличения отмечает один из биографов Карла, император «…на папство, по крайней мере в его тогдашнем виде, смотрел скорее свысока… Это делает его якобы средневековую набожность близкой чуть ли не протестантским взглядам» (Seibt F. Karel V.: Cisar a reformace. Praha, 1999. S. 24).

Карл с юных лет не только был убежден в своей особой миссии как главы наиболее могущественной династии христианского мира, но и твердо знал, в чем заключается эта миссия: в создании imperia universalis, единой христианской монархии, главой которой он видел, естественно, себя. Идея совершенно средневековая, мечта, к осуществлению которой на протяжении многих столетий стремилось большинство наследников Карла Великого и Оттона I. Поэтому, добиваясь реализации своего горделивого девиза «Plus ultra» — «Превыше всего» (или всех?), — Карл V был обречен на конфликт с новыми общественными силами, выходившими на историческую арену в XVI столетии. Духовно-религиозным выражением стремлений этих сил была Реформация, начавшаяся в Германии в 1517 году, когда юный габсбургский принц еще не был вершителем судеб Европы.

Немецкий монах Мартин Лютер, прибивший на ворота церкви в Виттенберге свои 95 тезисов против продажи индульгенций, сумел оказаться в нужное время в нужном месте. По сути дела, в его учении, взорвавшем Европу, было не так уж много нового. Толковать Священное Писание, переводить его с недоступной простому люду латыни на современные языки, обличать пороки католической церкви, отрицать церковную иерархию и требовать возврата к простоте и бедности раннего христианства еще в конце XII–XIII веков пытались секты катаров и вальденсов. Подобные взгляды, дополненные рядом церковно-догматических требований, за столетие до Лютера стоили жизни Яну Гусу. Однако лишь виттенбергскому бунтарю первым удалось не только создать стройную религиозно-философскую систему, противостоящую обветшавшему католицизму, но и заручиться в своей борьбе поддержкой самых широких слоев общества, в котором все сильнее звучали протестующие голоса. Князья жаловались на конкуренцию духовных судов со светскими, города — на поборы близлежащих монастырей, крестьяне — на непрерывный рост земельных владений церкви. Поэтому, когда появился Лютер со своей проповедью, крестьяне увидели в ней подлинное христианство, основанное на началах братства и социальной справедливости, горожане оценили «буржуазность» учения виттенбергского монаха, оправдывавшего стремление мирян к материальному благополучию, князья же — как, например, покровитель Лютера, саксонский курфюрст Фридрих Мудрый, — становились под знамена протестантизма, считая его эффективным средством борьбы против светских притязаний католической церкви, а заодно и против поползновений императора.

Первым прямым столкновением Карла V с протестантами и их вождем стал Вормсский рейхстаг (собрание представителей сословий империи) 1521 года. Именно там император убедился в том, что примирение между католиками и последователями Лютера в данный момент невозможно. Тогда Карл поклялся «…сохранить все, что мои предки и я сохранили на сегодняшний день, и в особенности то, что мои предки постановили, в том числе и на Констанцском соборе». Он обещал «…отдать все этому делу: мои королевства и мои владения, моих друзей, мое тело, мою кровь, мою жизнь и мою душу». Трудно сказать, как развивались бы события, если бы Лютер на Вормсском рейхстаге произвел на Карла большее впечатление. Однако молодой император ограничился презрительным замечанием: «Ну, этот не совратит меня в свою ересь», хотя и признал, что «монах говорил бесстрашно и смело».

Вскоре, сосредоточившись на внешних угрозах, Карл V передал полномочия имперского наместника своему младшему брату Фердинанду — в надежде на то, что склонный к компромиссам принц сможет удержать Германию под контролем. Сам император тем временем занялся важнейшими геополитическими задачами — борьбой с Францией и Турцией.

* * *

Атака на Францию была организована с двух направлений — юго-западного, со стороны Наварры и Пиренеев, и юго-восточного, из Италии. Если на первом добиться серьезных успехов Карлу не удалось, то на втором в 1525 году счастье улыбнулось ему в битве при Павии, где французы потерпели сокрушительное поражение, а король Франциск I был взят в плен. Год спустя, когда пленный король находился в Мадриде, император вынудил его подписать мир, весьма невыгодный для Франции. Главным последствием войн с Францией в 1520-е годы стало благоприятное для Габсбургов изменение баланса сил в Италии: около 40 процентов территории страны оказалось под их непосредственным владычеством, а многие североитальянские князья стали вассалами или союзниками императора.

В 1530-е годы между Франциском и Карлом вновь вспыхнула война, на сей раз из-за Миланского герцогства. Несколько лет спустя император решил нанести упорному противнику последний удар, вторгшись с большой армией в саму Францию. Наступление на Париж оказалось удачным, и перепуганный Франциск вновь согласился на невыгодный мир, подписанный в Крепи. Впрочем, в тот момент Карл не мог чувствовать себя стопроцентным победителем: поддержка Франции была необходима ему на новом этапе борьбы с протестантами в Германии, поэтому император согласился на предложенную королем династическую комбинацию — брак герцога Орлеанского с одной из габсбургских принцесс. Однако герцог вскоре умер, а предложенную Францией замену в лице принца Генриха (будущего Генриха II) император неблагоразумно отверг.

Так Карл V упустил последний шанс заключить прочный мир с Францией. Вскоре военная мощь французов возродилась, и новый король Генрих II продолжил борьбу. Только в апреле 1559 года, когда Карла V уже не было в живых, мир в Като-Камбрези положил конец многолетним войнам Франции с империей и Испанией. Так и не была выполнена максималистская программа Меркурино Гаттинары, первого канцлера императора Карла, добивавшегося уничтожения Франции как великой державы и превращения ее в покорного вассала габсбургской imperia universalis.

Немногим успешнее шли дела императора на восточном фланге, где противником Карла была Османская империя. После взятия султаном Сулейманом Белграда (1521) и победоносной для турок битвы у Мохача (1526) турецкая экспансия на юго-востоке Европы приняла устрашающие размеры. В 1529 году османские полчища подступили к стенам Вены, но защитникам города удалось отбить оба штурма, предпринятые турками. Зато в 1541 году османы взяли столицу Венгрии — Буду, которая оставалась под их властью более 140 лет.

* * *

Ни о каких долгосрочных успехах внешней политики императора не могло быть и речи, пока в самой империи шла ожесточенная религиозно-политическая борьба. В 1530 г. на очередном рейхстаге в Аугсбурге Карл V предпринял попытку добиться примирения и единства. В отличие от многих своих предшественников, император вполне искренне стремился к религиозному миру, который развязал бы ему руки для борьбы с французами и турками. Неудача, которую он потерпел и в этом деле, была лишь отчасти вызвана ошибками и предрассудками самого Карла.

Император Карл V в сражении при Мюльберге (Художник Тициан)

Император Карл V в сражении при Мюльберге (Художник Тициан)

Дальнейшие взаимоотношения императора с представителями противоборствующих конфессий на протяжении полутора десятилетий представляли собой запутанный клубок угроз и обещаний, уступок и деклараций. Теснимый внешними врагами, нуждающийся в деньгах и войсках, источником которых служила для него империя, Карл был обречен на тактические маневры в религиозном вопросе. Протестантам удалось добиться от него довольно значительных послаблений — в частности, временного закрепления за ними церковных имуществ, конфискованных в ходе Реформации, и прекращения судебных процессов по религиозным делам. Но в конце 1540-х годов Карл перешел от уступок протестантам к жесткой политике по отношению к ним. 24 апреля 1547 года армия императора переправилась через Эльбу и обрушилась на войска протестантов. Битва при Мюльберге была блестящей, но в то же время случайной, нечаянной победой Карла V. Она стала пиком политической и военной карьеры императора. Кто тогда, весной 1547 года, мог предположить, что его могущество это окажется столь недолгим?

Карл сам множил число своих врагов. Иоганна Фридриха Саксонского он вначале приговорил к смерти, затем под давлением своих приближенных сохранил пленному курфюрсту жизнь, но отнял у него все владения и передал их герцогу Морицу. Ландграф Гессенский, женатый на дочери Иоганна Фридриха, активно заступался за тестя и был по приказу Карла брошен в тюрьму. Герцогу Ульриху Вюртембергскому император приказал на коленях молить о пощаде. Возможно, именно пережитые унижения, а не военный разгром, заставили протестантских вельмож вновь вернуться к мысли о сопротивлении и мести надменному монарху. Постепенно победа императора оборачивалась очередным поражением. Отношения с Римом были испорчены, католические субъекты империи испытывали к Карлу V все большее недоверие, протестанты же, отделавшись уступками и неопределенными обещаниями признать будущие решения вселенского собора, после Мюльберга никак не могли питать к императору теплые чувства.

В 1552 году произошло событие, сыгравшее роковую роль в судьбе Карла. Мориц Саксонский, изменивший императору, объединился с группой протестантских князей, собрал значительные силы и вторгся в пределы Австрии. Карлу впервые в жизни пришлось не просто отступать, а бежать перед противником, занявшим Инсбрук. Правда, успехи протестантов этим и ограничились, и летом в Пассау начались мирные переговоры. Обе делегации — императора и мятежников — склонялись к компромиссу, но Карл, измученный войной и болезнями, оттягивал заключение мира, полагая, что это нанесет непоправимый ущерб его чести. Тем временем на французском фронте императорская армия не сумела взять крепость Мец и, потеряв более половины солдат, сняла осаду. Дела Карла шли все хуже, и он уехал в Брюссель, фактически передав правление в империи брату Фердинанду.

* * *

Карл V был неординарной личностью, и движения его души определялись не только характером военного и политического противостояния в империи. К пятидесяти годам (для XVI столетия — почтенный, почти старческий возраст), 30 из которых он провел на троне империи, Карл безмерно устал. Изменчивость фортуны, постоянное чередование побед и поражений наводили его, человека глубоко религиозного, на мысль о том, что его дело, быть может, не является делом Божьим, коль скоро Господь не позволяет ему добиться окончательной победы над врагами. Не исключено, что эти соображения подтолкнули Карла к решению, невиданному в истории европейских монархий со времен римского императора Диоклетиана, — отречению от престола.

Всю жизнь Карл V оставался одиноким человеком. Императору повезло: его придворным живописцем был Тициан, и портреты монарха, написанные великим художником, передают многие особенности характера Карла. Одна из главных — одиночество, возникшее не в результате неблагоприятных обстоятельств, а по доброй воле самого императора, осознававшего собственную исключительность. Это не была надменность или гордыня, а лишь спокойное понимание того факта, что с самого рождения он поставлен на такую высоту, на которой его судьей может быть лишь Бог. Но чем абсолютнее власть человека над другими людьми, тем тяжелее бремя этой власти. Отсюда, наверное, то смятение духа, которое охватило императора в его последние годы и стало одной из важнейших причин отречения.

Отношения Карла V с семьей отличались такой же отстраненностью, как и с остальными людьми. В 1526 году Карл женился на португальской принцессе Изабелле. Из 13 лет брака почти половину император провел вне Испании, где оставалась его жена, исполнявшая обязанности регентши. Тем не менее супружество было многодетным: у Карла и Изабеллы родились трое сыновей и две дочери. Рождение последнего ребенка стоило 35-летней Изабелле жизни.

Об отношении императора к женщинам свидетельствует его наставление сыну Филиппу накануне вступления последнего в брак: «Когда окажетесь вместе со своей супругой, — пишет заботливый отец, — будьте весьма осторожны и поначалу не допускайте чрезмерного напряжения сил, дабы не понести физический ущерб, ибо это (чересчур усердное исполнение супружеских обязанностей. — Я. Ш .) может нанести вред росту тела и его силе, а часто вызывает такую слабость, что делает невозможным появление потомства и даже может погубить вас» (Parker G. Filip II. Praha, 1998. S. 32). Впрочем, сам Карл V не всегда действовал в соответствии с собственными пуританскими советами: в противном случае на свет не появился бы дон Хуан Австрийский (1547–1578) — будущий победитель турок в морской битве при Лепанто, плод связи императора с Барбарой Бломберг, дочерью богатого регенсбургского горожанина.

Бегство Карла V в Нидерланды, предварявшее его официальный уход из политики, пошло на пользу делу религиозного примирения в империи. Более покладистый и дипломатичный Фердинанд после нескольких лет раздоров, охвативших Германию, сумел договориться с протестантами о мире, который был заключен в Аугсбурге в 1555 году. По выражению немецкого историка Фридриха Ангермайера, это была «победа политики над религией», поскольку практическая необходимость и неизбежность сосуществования обеих конфессий заставила даже самых непримиримых католиков и протестантов поступиться принципами. Главным положением Аугсбургского мира стало Cujus regio, ejus religio («Чья власть, того и вера») — что означало необходимость для подданных каждого из субъектов империи избрать ту конфессию, к которой принадлежал глава этого субъекта. Фактически свобода вероисповедания была предоставлена не всем подданным империи, а только имперским князьям — однако без соединения религиозного и территориального принципов никакой почвы для компромиссов вообще не было бы. Мир с протестантами означал «…спасение ограниченной императорской власти, основанной на компромиссах с субъектами империи» (Шиндлинг А., Циглер В. Кайзеры: Священная Римская империя, Австрия, Германия. Ростов-на-Дону, 1997. С. 72). Это могло устраивать менее честолюбивого Фердинанда, но не Карла.

25 октября 1555 года по приказу Карла V представители нидерландских сословий собрались в большом зале императорского дворца в Брюсселе. Здесь когда-то был провозглашен совершеннолетним юный габсбургский принц, ставший теперь пожилым, явно нездоровым мужчиной с вытянутым усталым лицом, характерной выступающей вперед «габсбургской» нижней губой и седеющей бородой. Негромким голосом Карл V произнес речь, в которой подвел итог своего многолетнего правления. Ноты смирения и бегства от мирской суеты, к чему так стремился усталый монарх, слышались в его словах, которые, по свидетельствам современников, произвели большое впечатление на присутствовавших в зале брюссельского дворца. Формально речь Карла V была отречением от власти в пользу сына только в бургундских владениях Габсбургов, т. е. в Нидерландах. Тремя днями раньше, однако, произошло другое знаменательное событие: император сложил с себя полномочия великого магистра ордена Золотого Руна, которые были привилегией главы габсбургского дома, и передал их опять-таки сыну Филиппу — что было весьма спорным шагом, учитывая запутанность вопроса о преемнике Карла, на котором мы остановимся ниже. Позднее Филиппу II была отдана власть в испанских и итальянских владениях Габсбургов. Императорская корона формально оставалась у Карла, хотя все полномочия главы империи давно уже были в руках Фердинанда. Только в марте 1558 года, когда его старшему брату оставалось жить лишь несколько месяцев, Фердинанд I с согласия курфюрстов был провозглашен новым римско‑германским императором. Эпоха Карла V завершилась.

Отрекшийся император уехал в Испанию, где в монастыре Сан-Херонимо-де-Юсте для него был построен домик — нечто вроде то ли комфортабельной кельи, то ли скромной загородной резиденции. Впрочем, уединение Карла не было монашеским: проводя значительную часть времени в молитвах, он, тем не менее, воздавал должное обильной еде и питью, от пристрастия к которым не избавился и в старости, вел активную переписку с Филиппом II, которого забрасывал политическими советами, а когда позволяло здоровье, работал в саду. Бывший император, испытывавший интерес к технике, собрал уникальную коллекцию часов, с которой связана следующая легенда. Однажды Карл отремонтировал двое часов и хотел, чтобы они шли одинаково, минута в минуту, но это ему не удавалось. «Я не могу справиться даже с часами, — воскликнул экс-император, — как же я мог мечтать привести к согласию многие народы, живущие под разным небом и говорящие на разных языках?» 21 сентября 1558 года его земной путь подошел к концу.

Незаметные императоры

Фердинанд, брат императора Карла V, уже в 1521 г. получил в управление наследственные австрийские земли Габсбургов. Когда пять лет спустя Фердинанд стал преемником венгерского и чешского короля Людовика, погибшего в болотах под Мохачем, в его распоряжении оказался конгломерат центральноевропейских земель. Все было бы хорошо, если бы не турецкая угроза, которой постоянно подвергались новые владения австрийского дома.

Кроме того, часть венгерского дворянства не признала Габсбурга королем, выдвинув своего кандидата — трансильванского магната Яна Заполя. С ним после нескольких лет борьбы Фердинанду удалось договориться, но после смерти Заполя непокорная шляхта провозгласила государем его сына Яна Сигизмунда (1540). Под покровительством турок он стал править в Трансильвании как князь, пользовавшийся значительной автономией. До конца XVII века Венгрия была расколота на три части. В западной правили Габсбурги, которым подчинялись нынешняя Хорватия, Бургенланд (ныне федеральная земля Австрийской республики, граничащая с Венгрией) и Словакия. На востоке в обстановке удивительной для того времени религиозной и этнической терпимости жили народы Трансильвании — румыны, венгры, сикулы (южная ветвь венгерского этноса), немцы. Центральная часть Венгрии с древней Будой входила в состав Османской империи и была разделена на несколько административных единиц — пашалыков.

Решение Карла V передать брату бразды правления в Австрии было вызвано тем, что владения Габсбургов слишком уж разрослись, и управлять ими из одного центра при тогдашних средствах связи и транспорта представлялось затруднительным. Позднее, в конце 1520-х годов, Карл, убедившись в чрезвычайной запутанности германских дел, стал подумывать и о том, чтобы сделать Фердинанда своим наследником и помощником во всей империи. При этом император вынужден был пожертвовать интересами своего сына Филиппа II. В 1531 году младший брат императора был избран римским королем. В то же время наследником Карла в Испании, Неаполе, Нидерландах и на Сицилии оставался Филипп. Так габсбургский дом разделился на две ветви — австрийскую и испанскую, сохранив при этом внутреннее единство — ибо между Веной и Мадридом в каждом поколении возникали тесные (с генетической точки зрения — даже слишком) родственные связи, а политические интересы обеих ветвей практически нигде и никогда не пересекались. Разделение власти между братьями не подорвало доминирующие позиции Габсбургов на западе и в центре Европы. Франция по-прежнему была с трех сторон окружена владениями могущественной династии.

Внешне Фердинанд I был еще большим Габсбургом, чем его брат. Сохранившиеся изображения свидетельствуют об этом: оттопыренная нижняя губа, орлиный нос, длинное лицо — типичные габсбургские черты. А вот по характеру младший брат не походил на старшего, отличаясь от него спокойствием, рассудительностью и осторожностью. Он был весьма образован, в числе его воспитателей был знаменитый философ-гуманист Эразм Роттердамский, прививший молодому принцу такие качества, как терпимость и сдержанность. Будучи набожным католиком, Фердинанд I, однако, всегда ставил политические интересы над религиозными, что и позволило ему стать вдохновителем Аугсбургского мира. Фердинанд был менее жесток и непреклонен, чем Карл, о чем можно судить по замечанию одного венецианского дипломата: «Немцы любят короля и не боятся его; чехи его не любят, но боятся; венгры же и не любят, и не боятся». В своих землях Фердинанду удалось провести административные реформы с большим успехом, чем это пытался сделать в масштабах всей империи Карлу. Были созданы единые для Австрии, Чехии и Венгрии органы управления, членами которых король назначил своих доверенных лиц, — тайный совет (Hofrat), занимавшийся вопросами политики и дипломатии, дворцовая палата (Hofkammer) как высший финансовый оргай и военный совет (Hofkriegsrat). Историки считают эту реформу одним из первых шагов к формированию будущей дунайской монархии, превращению наследственных габсбургских земель в единое государство и их административному отделению от остальных частей «Священной Римской империи».

В то же время централизаторские усилия короля натолкнулись на серьезное сопротивление сословий — крупных землевладельцев и зажиточных горожан, которые отстаивали свои привилегии и интересы, не всегда совпадавшие с интересами короны. На протяжении всего XVI века централизаторская политика Габсбургов, направленная на усиление власти монарха, противоречила интересам как крупных магнатов, так и мелкой шляхты (так называемой gentry), отношения которой с магнатами, прежде всего в Венгрии, приобрели характер связи клиентов с патронами. В более урбанизированных Чехии и Австрии в оппозиции к императорской власти находилось также зажиточное бюргерство. Вплоть до начала XVII столетия Габсбургам все же удавалось поддерживать баланс общественных сил — как отмечает английский историк Роберт Эванс, во многом потому, что в период, предшествовавший Тридцатилетней войне, «…гуманизм династии преобладал над ее католицизмом. Равновесие между государями и срсловиями и между католичеством и протестантизмом было хрупким, но существовало» (Цит. по: Wandycz Р. Stredni Evropa v dejinach, od stredoveku do soucasnosti. Cena svobody. Praha, 1998. S. 67).

В качестве заслона от турок на южных рубежах владений династии, в Хорватии и Воеводине (ныне северная Сербия), при Фердинанде I была создана так называемая Военная граница. Эти районы были выведены из-под юрисдикции хорватского сословного собрания (собора) и переданы в ведение императорского военного совета. Из местных жителей, по большей части хорватов, но отчасти и сербов, бежавших от турецкого ига, были набраны особые полувоенные формирования — граничары (по-немецки Grenzer). Эти люди были освобождены от повинностей в обмен на пожизненную и наследственную военную службу императору (здесь можно провести определенную аналогию с русскими казаками на Дону, Кубани и Урале). Граничары сыграли выдающуюся роль как в многочисленных войнах Габсбургов с турками. Тем не менее надежно «закупорить» южные рубежи габсбургских владений они были не в состоянии. В результате бесконечных войн были опустошены обширные области, а разрыв между западной и восточной частью христианской Европы стал очевидным. За исключением чешских земель, весь регион в материальной сфере не мог сравниться с более развитыми западными странами. В культурной области разрыв, однако, был значительно меньшим.

К концу правления Карла V Фердинанду удалось стать весьма влиятельной фигурой в Германии. Главным достоинством короля было то, что он понимал природу политики как «искусства возможного» и, в отличие от императора, никогда не увлекался несбыточной мечтой о всемирной монархии. За это, впрочем, его ждала расплата: Фердинанд был вынужден поделиться властью с курфюрстами, позволившими ему в 1558 году стать обладателем императорской короны. После официального признания Фердинандом I коллективной ответственности его и имперских князей за состояние дел в империи надежды на создание в Германии централизованной монархии рухнули. Для габсбургского дома это означало, что среди правящих немецких династий он по-прежнему primus inter pares, но не более. Таким образом, внимание Габсбургов переключалось с дел имперских на состояние их многочисленных наследственных владений. В то же время о Священной Римской империи Габсбурги никогда не забывали, и полностью отказаться от претензий на лидерство в немецких землях их заставили лишь прусские войска в войне 1866 года.

Фердинанд I вошел в историю бледной тенью своего великолепного, хоть и неудачливого брата. Карл и побеждал, и проигрывал торжественно, с достоинством, по большей части — на поле битвы. Неброский, тихий Фердинанд воевать не любил, сражениям предпочитал переговоры, а борьбе на уничтожение — разумный компромисс. Именно поэтому ему и удалось сделать то, чего безуспешно добивался Карл V — на долгое время обеспечить религиозный мир и сохранить единство империи.

* * *

Жарким летом 1564 года давно хворавший император Фердинанд скончался, и на престол «Священной Римской империи» вступил его старший сын Максимилиан II, ранее уже провозглашенный королем Венгрии и Чехии. Это был странный государь. Его религиозная терпимость, переходящая в равнодушие к предметам теологических и обрядовых разногласий между католиками и протестантами, представлялась людям XVI века чем-то из ряда вон выходящим.

Максимилиан утверждал, что он католик, но почти не появлялся на мессах. Среди его друзей было множество протестантов. Юность Максимилиана прошла в Австрии и Нидерландах и была весьма вольной: принц и его приятели охотно посещали турниры, где мерялись силой, часто устраивали пирушки, участвовали в карнавальных процессиях, а по ночам, скрывшись под масками, охотились на женщин и девушек. При этом Максимилиан не был легкомысленным: он знал множество языков, много читал, однако из прочитанного делал выводы, которые не могли не настораживать его отца и всю католическую партию. Ведь умозаключения эти сводились не только к неизбежности, но и к необходимости и благотворности религиозной и вообще духовной свободы. Опасения Фердинанда I были так сильны, что в письме сыну он предупреждал: «Верь мне, что если ты будешь и дальше вести себя так, как начал, то навсегда потеряешь свою душу, честь и репутацию…»

Портрет Максимилиана II с семьей (художник Джузеппе Арчимбольдо)

Портрет Максимилиана II с семьей (художник Джузеппе Арчимбольдо)

Женитьба Максимилиана на двоюродной сестре, дочери Карла V — Марии, стала первым из серии брачных союзов, связавших австрийских и испанских Габсбургов. Брак по расчету неожиданно обернулся глубокой привязанностью, которую супруги сохранили до конца своих дней. Максимилиан явно «перебесился», и его семейная жизнь была весьма счастливой. Как и его отец, Максимилиан II имел множество детей, из которых выжили девять, в том числе шестеро сыновей. Интересно, что ни один из них не имел законнорожденных отпрысков, что и привело к пресечению старшей мужской линии Габсбургов — прямых потомков Фридриха III.

Некоторое время после свадьбы Максимилиан жил в Испании. Строгий и довольно унылый придворный церемониал, чопорность испанских вельмож, слишком жаркий климат — все выводило его из себя. К тому же отношения с Филиппом II, братом его жены Марии, у австрийского принца не сложились, ибо замкнутый и надменный Филипп был олицетворением испанской гордости, да и чрезмерная набожность кузена не слишком импонировала Максимилиану. Враждебность к Испании вылилась у Максимилиана в подчеркнутую «немецкость» его поведения и усилила его симпатии к протестантам. Император, побуждаемый фанатичным папой Павлом IV и Филиппом Испанским, потребовал от сына торжественной клятвы верности католической церкви. С политической точки зрения Фердинанд был прав: курфюрсты никогда не избрали бы императором некатолика. Поколебавшись, принц сдался и помирился не только с отцом, но и с Филиппом, к которому несколько лет спустя даже отправил на воспитание двух своих сыновей — Рудольфа и Эрнста. Однако внутренне Максимилиан, несомненно, продолжал симпатизировать учению Лютера и поддерживал довольно тесные связи со многими протестантскими князьями. Это, в свою очередь, было политически верным шагом, поскольку давало королю, а затем императору возможность быть олицетворением религиозного компромисса и мира. Свое политическое кредо этот монарх-гуманист выразил так: «Религиозные споры, — писал он, — можно разрешить не силою меча, а лишь Божьим словом, христианским милосердием и справедливостью».

Это мнение, увы, разделяли немногие католики и протестанты. Император со своими терпимыми и гуманистическими взглядами оказался, с одной стороны, совершенно одинок, а с другой — недостаточно силен и политически изощрен, чтобы найти конструктивное решение сложнейшей задачи — долговременного сохранения единства и мира в империи. Осудив решение папы отлучить от церкви английскую королеву Елизавету I (1570), а затем столь же резко отозвавшись о Варфоломеевской ночи — резне гугенотов в Париже в августе 1572 года, Максимилиан II окончательно испортил отношения с Римом. Призывы к сдержанности, с которыми он обращался к Филиппу II, затеявшему войну с «еретиками» в Нидерландах, привели к новому австро-испанскому охлаждению. Делу не помогла даже женитьба Филиппа на одной из дочерей Максимилиана, Анне Австрийской, наконец-то подарившей испанскому королю наследника.

Таким образом, на протяжении всего своего относительно недолгого царствования Максимилиан II балансировал между католиками и протестантами, миром и войной, единством и хаосом. Попытка расширить владения Габсбургов провалилась: претензии Максимилиана на польский трон (1575) остались неудовлетворенными. Единственной политической задачей, которую императору удалось успешно решить, стало сохранение за Габсбургами императорской короны: в 1575 году его старший сын Рудольф был коронован римским королем.

Осенью 1576 года Максимилиан II созвал очередной рейхстаг в Регенсбурге. Тяжело больной, он еще успел произнести перед участниками имперского съезда речь, в которой в очередной раз призвал князей и сословия к согласию, порядку и миру. Закончив последнюю фразу, император потерял сознание, и слуги вынесли его из зала. Агония продолжалась несколько дней. Набожная императрица Мария в слезах умоляла мужа собороваться и исповедаться, как подобает доброму католику. «Мой исповедник — на небесах», — ответил Максимилиан. Так он и умер, унеся в могилу загадку своей подлинной веры. А поскольку историческая память человечества отличается странной избирательностью, и кровавых тиранов люди порой помнят дольше и почитают сильнее, нежели правителей-гуманистов, неудивительно, что в историю Максимилиан II вошел как доброжелательный, но слабый чудак, «странный» или «загадочный» император, облик которого теряется, с одной стороны, в тени великого предка — Карла V, ас другой — в зареве уже относительно недалекой Тридцатилетней войны.

Пражский затворник

Рудольф II (1576–1612) — самый «пражский» император из всех представителей габсбургской династии, и чешская столица не забывает государя, при котором она пережила свой второй расцвет (первым было царствование Карла IV Люксембурга в XIV веке). По преданию, незадолго до смерти, окруженный врагами, вынудившими его отказаться от чешской короны, Рудольф воскликнул, обращаясь к городу, где он провел большую часть жизни: «Прага, неблагодарная Прага, я принес тебе славу, а ты нынче отвергаешь меня, своего благодетеля…». Однако в своих бедах император должен был винить не «неблагодарный» город и его жителей, а главным образом самого себя. Ведь его долгое правление было несомненно незаурядным, весьма оригинальным и даже странным — словом, каким угодно, только не политически успешным.

Императорскую корону Рудольф получил в 24 года. Большую часть детства и юности он провел при дворе дяди, испанского короля Филиппа, и это усилило черты, присущие характеру Рудольфа, — замкнутость, склонность к меланхолии и одиночеству, несмелостъ в обращении с малознакомыми людьми (хотя в кругу близких друзей и тех, кто был ему интересен, Рудольф, по воспоминаниям современников, мог быть совершенно очаровательным, любезным и обаятельным человеком, чему немало способствовали его хорошие манеры и глубокая образованность). У Филиппа II, относившегося к племяннику с симпатией, будущий император перенял строгую приверженность испанскому придворному церемониалу, который в годы его правления активно внедрялся при габсбургском дворе.

Те же испанские корни, судя по всему, имел и католический консерватизм Рудольфа II, сильно отличавший его от либерального в религиозных вопросах Максимилиана II. Оставаясь католиком, Рудольф, однако, не был достаточно решительным и энергичным государем для того, чтобы встать во главе набиравшей силу Контрреформации или хотя бы активно способствовать ее успехам. С одной стороны, благодаря такому бездействию императора на протяжении еще нескольких десятилетий Европе удавалось избежать крупномасштабного религиозно-политического столкновения. С другой же — нерешительность Рудольфа II, не сделавшего ничего как для начала войны, так и для укрепления мира, вела к тому, что болезнь загонялась вглубь, противоречия нарастали, и империя вместе с сопредельными странами неудержимо скользила к катастрофе.

Обладая крепким телосложением, Рудольф, однако, не мог похвастаться железным здоровьем, которое вдобавок подрывал пьянством. Алкоголь на время спасал его от меланхолии, приступы которой уже в молодости стали первыми признаками душевной болезни, очевидно, унаследованной императором от прабабки — Хуаны Безумной. С начала 1580-х годов его физические и душевные недуги переплетаются в трагический клубок, в котором почти невозможно разобрать, что было причиной, а что — следствием. Во всяком случае, тяга Рудольфа к затворничеству и все возрастающая апатия, не дававшая ему заниматься государственными делами, появились именно тогда.

В 1583 году император перебрался из Вены в Прагу — как оказалось, навсегда. Легко увидеть в этом бегство Рудольфа II от суеты двора, государственных забот и от людей вообще, что было свойственно этому странному государю. Впрочем, для переезда имелись и политические основания: в Чехии Рудольф был полновластным королем, в то время как значительная часть австрийских владений находилась к тому времени под управлением штирийских родственников императора, лишь номинально подчинявшихся главе габсбургского дома.

Прага при Рудольфе II стала настоящей Меккой для людей науки и искусства, а также тех, кто выдавал себя за таковых. В окружении императора были знаменитые астрономы Тихо Браге и Иоганн Кеплер, художники Бартоломеус Шпрангер и Джузеппе Арчимбольдо (его кисти принадлежит, наверное, самый странный портрет Рудольфа II, на котором лицо и фигура императора выложены из множества фруктов, цветов и растений), скульптор Адриан де Врис, множество ремесленников, ювелиров и, конечно, астрологов, алхимиков и колдунов, к деятельности которых император, несмотря на католическое воспитание, испытывал огромный интерес. Один из этих людей, некий англичанин Эдуард Келли, выдававший себя за мага, буквально околдовал Рудольфа своими обещаниями найти способ производить золото «…столь же быстро, как курица клюет зерна». На подобные прожекты император не жалел сил и средств, хотя его финансовое положение далеко не всегда было блестящим.

Интересовался Рудольф и мистикой, в частности еврейским каббалистическим учением. Многочисленная еврейская община Праги при нем чувствовала себя весьма комфортно, практически не подвергаясь гонениям. (Однако еврейским погромам в других городах империи Рудольф II никак не препятствовал.) В эту эпоху возникло множество легенд и преданий, которые стали частью истории чешской столицы и придали ей загадочный, мистический оттенок. В XIX столетии эти легенды были литературно обработаны чешскими и немецкими авторами и получили большую популярность. Наиболее известная из них — история создания пражским раввином Лёвом глиняного великана Голема, который ожил после того, как раввин вложил в него свиток с магическими заклинаниями.

Рудольф II был крупнейшим меценатом и коллекционером своей эпохи. Он собирал драгоценные камни и ювелирные изделия, картины — в том числе Дюрера и Тициана — и древности из стран Востока, минералы и различные приборы, бывшие последним словом тогдашней техники, а также чучела редких зверей и птиц. Звери были на Градчанах не только в виде чучел: император завел целый зоопарк, в котором содержались главным образом «благородные» животные, соответствовавшие высокому положению их хозяина, — орлы, львы, леопарды.

Впрочем, все эти увлечения могли лишь ненадолго вывести Рудольфа II из тягостного душевного состояния. Он страдал манией преследования, страшился яда и наемных убийц. Одиночество Рудольфа усугублялось отсутствием у него нормальной семьи. Сыновья Максимилиана II вообще отличались странным отвращением к институту брака. Из шести братьев женились только двое — Матиас (будущий император) и Альбрехт, оба в зрелом возрасте, причем их браки остались бездетными. Изабелла Испанская, дочь Филиппа II, была помолвлена с Рудольфом, но нерешительный император так долго тянул с заключением брака, что его младший брат Альбрехт, приехав в Мадрид, просто увел у Рудольфа 29-летнюю — далеко не молодую по тогдашним канонам — невесту. Впрочем, вряд ли император был очень огорчен этим: поговаривали, что многолетняя любовница, дочь придворного антиквара Катарина Страда, так привязала его к себе, что он и думать перестал о женитьбе.

* * *

Впрочем, в жизни этого аполитичного монарха случались периоды спонтанной политической и даже военной активности. Один из них пришелся на 1590-е годы — время очередной войны с турками. Несколько лет император, несмотря на отсутствие воинских навыков и полководческого таланта, пристально следил за ходом боевых действий и участвовал в командовании войсками. Главной ареной сражений стала Венгрия, где счастье попеременно улыбалось обеим сторонам. Армия Рудольфа II взяла крепости Дьёр и Эстергом, отбила у врага Пешт, однако Буда осталась в руках турок. К тому же венгерская шляхта снова разделилась на сторонников и противников императора, что было вызвано не в последнюю очередь суровой антипротестантской политикой имперского правительства. Мятежники провозгласили венгерским государем богатого землевладельца Иштвана Бочкая, который начал упорную борьбу против Рудольфа. Между тем войска султана опустошали Хорватию и придунайские области. Сложилось, по сути дела, патовое положение, и в 1606 году с турками и венграми был заключен мир.

Венское соглашение с венгерскими повстанцами гарантировало дворянам и горожанам Венгрии, а также пограничной страже, охранявшей рубежи габсбургских земель от турок, свободу вероисповедания. Были подтверждены основные привилегии венгерского дворянства, обещано расширение прав королевского совета и восстановление в Венгрии должности канцлера. Трансильванское княжество признавалось независимым. Иногда Венский мир даже называют прототипом дуалистического компромисса (Ausgleich) 1867 года. Как бы то ни было, Венгрия получила особый статус в рамках империи Габсбургов — и, хотя этот статус в XVII столетии неоднократно нарушался, прецедент был создан. Отныне Венгрия, точнее дворянство как ведущий в политическом отношении слой венгерского общества, имела юридически закрепленное признание собственной особости. Традиция венгерского если не сепаратизма, то партикуляризма оказалась очень прочной и, как мы увидим дальше, в значительной степени определила судьбу всей габсбургской монархии.

Впервые годы XVII века вновь обострились религиозные противоречия в империи. Аугсбургский мир 1555 года был лишь временным компромиссом, поскольку не обеспечивал ни подлинной религиозной свободы, ни постоянных границ между соперничающими конфессиями в империи. Принцип cujus regio, ejus religio не исключал возможности перехода имперских князей из одного вероисповедания в другое, и такие случаи, становившиеся все более частыми, нарушали хрупкое политическое равновесие в Германии. Кроме того, Аугсбургский мир учитывал интересы католиков и лютеран, но не кальвинистов, которых в империи становилось все больше. Происходила концентрация сил враждующих группировок: были созданы протестантская Уния (1608) и католическая Лига (1609). Лидером первой стал курфюрст Фридрих Пфальцский, второй — герцог Максимилиан Баварский.

Пассивность императора, сомнения в его душевном здоровье и опасения за судьбу не только империи, но и наследственных владений Габсбургов подтолкнули родственников Рудольфа к действиям. В Австрийском доме случилось нечто из ряда вон выходящее: младшие члены семьи объединились против ее главы. В апреле 1606 года в Вене было подписано тайное соглашение, в котором остальные члены семьи признавали Матиаса главой рода вместо Рудольфа.

Император Священной Римской империи Матиас (Художник Ханс фон Аахен)

Император Священной Римской империи Матиас (Художник Ханс фон Аахен)

Матиас был самым честолюбивым из сыновей Максимилиана II. По завещанию отца все наследство досталось старшему — Рудольфу, и Матиас долгое время добивался у брата какой-нибудь значительной должности. В 1578 году он даже пустился на авантюру, бежав в Нидерланды, где сторонники независимости подняли восстание против испанского владычества. Генеральные штаты — сословное собрание Нидерландов — провозгласили молодого Габсбурга штатгальтером (высшим должностным лицом). Однако лишенный политических дарований эрцгерцог стал игрушкой в руках противоборствующих группировок и через три года бесславно вернулся в Вену, где выслушал от брата-императора немало гневных упреков. Отношения Матиаса с Рудольфом II с той поры были испорчены. Тем не менее в конце 90-х гг. император назначил брата наместником в Австрии и несколько раз поручал ему командование войсками, сражавшимися против турок. Лавров на этом поприще Матиас, впрочем, тоже не сыскал. Большинство историков считает Матиаса одним из наименее одаренных Габсбургов. Некоторые историки полагают, впрочем, что Матиас был скорее фигурой трагической. Обладая определенными способностями и большим честолюбием, он умело плел интриги и в конце концов добился вожделенной власти, однако впоследствии оказался слишком слабым для того, чтобы противостоять могущественным религиозно‑политическим группировкам и предотвратить их столкновение, переросшее во всеевропейскую войну.

Ближайший советник эрцгерцога, кардинал Мельхиор Клезль, которому Контрреформация была обязана многими успехами, предостерегал своего господина против чрезмерного сближения с протестантами. Сам Матиас при всем его легкомыслии тоже не мог не понимать, что предоставление больших вольностей сословиям неизбежно аукнется ему после того, как Рудольф II будет устранен и высшая власть окажется в его, Матиаса, руках. Только в 1608 году он пошел на открытый разрыв с братом. Рудольф II был вынужден пойти на компромисс и передать Матиасу в суверенное владение Верхнюю и Нижнюю Австрию и Моравию. Чехи остались верны императору, который подтвердил привилегии их сословий специальным манифестом (Majestat, 1609). Однако эти уступки были вынужденными. Возможность отомстить и брату, и подданным представилась императору в начале 1611 года, когда один из родственников, эрцгерцог Леопольд, предоставил в его распоряжение свою армию. Наемники Леопольда («воинство из Пассау») вторглись в Чехию, заняли Прагу и подвергли город и окрестности страшному грабежу.

Бесчинства этого войска вызвали всеобщее возмущение, которым воспользовались Матиас и его сторонники. Чешские сословия обратились к Вене с призывом о помощи, и Матиас выступил в поход. Мародеры эрцгерцога Леопольда струсили и отступили, оставив градчанского затворника в полном одиночестве. Проклиная все и вся, Рудольф II отрекся от чешской короны в пользу брата, который в мае 1611 года был коронован в пражском соборе св. Витта. У Рудольфа остался лишь императорский титул, не значивший уже практически ничего. Поражение было жестоким и окончательным, последние попытки императора восстановить против Матиаса курфюрстов успеха не имели. Рудольф II быстро угасал, началась водянка, и 20 января 1612 года он умер — к нескрываемой радости брата-победителя.

Это был последний из правивших Габсбургов, похороненный в Праге. По преданию, за несколько дней до кончины императора испустили дух его любимые звери — лев и два орла, которых он кормил собственноручно.

Тридцатилетняя война

Человечество пережило две мировые войны, обе — в XX веке. Однако войн общеевропейского масштаба, в которые были вовлечены практически все великие державы той или иной эпохи, история Нового времени знает гораздо больше. Первой из них можно считать ту, что началась в 1618 году в Праге событием почти комическим — полетом из окна городской ратуши двух императорских представителей, Спаваты и Мартиница, и их секретаря Фабрициуса (все трое по счастливой случайности почти не пострадали). Конфликт, разгоревшийся после этого происшествия, которое вошло в историю под латинским названием дефенестрация («швыряние из окон»), длился 30 лет, унес не одну тысячу человеческих жизней и превратил в пустыню некогда цветущие страны Центральной Европы.

Вот какой была жизнь в Германии накануне Тридцатилетней войны: «В городах появились прочные и прекрасные постройки, деревянные водопроводы и фонтаны. На улицах рассаживались бульвары, соблюдались чистота и порядок… Зажиточность немцев проявлялась в их домашней обстановке, нарядах и увеселениях, которые становились все роскошнее и разнообразнее. Например, дворяне устраивали костюмированные катания на санях и на коньках, переодевания на святках, а простой народ — гуляния и стрельбу по мишеням… Сельская жизнь также указывала на возросшее благосостояние в деревнях. Земледелие стояло почти на таком же уровне, на каком мы застаем его в начале XIX века… У крестьян были даже денежные запасы. Многие деревни были частично укреплены… Повсеместно развивалась грамотность, всюду около церквей были и школы» (Егер О. Новая история. СПб., 1999. С. 298–299). Хотя это описание грешит некоторой идеализацией, движение вперед, к большему порядку и благоустроенности, в жизни Центральной Европы в период между Аугсбургским миром и Тридцатилетней войной было несомненным и впечатляющим. Но почти всем результатам этого движения в самом скором времени было суждено погибнуть.

Непосредственным поводом к пражской дефенестрации стала передача нескольких протестантских церквей католикам — в нарушение манифеста Рудольфа II, подтвердившего религиозную свободу в чешских землях. Это сопровождалось громкой оплеухой — гневным посланием императора Матиаса чешским подданным, которое было оглашено в Праге 21 мая 1618 года. Два дня спустя представители сословий, главным образом протестанты, явились к императорским посланцам, требуя от них подтверждения того, что они на самом деле действуют от имени верховной власти. Горячий спор завершился «швырянием из окон». Почему именно пражский инцидент спровоцировал Тридцатилетнюю войну? Очевидно, сработал принцип соломинки, сломавшей хребет верблюду: количество перешло в качество, религиозная ненависть, социальные противоречия и политические претензии, накапливавшиеся десятилетиями, в одночасье выплеснулись наружу. То, что это произошло именно в Праге, выглядит достаточно логичным: со времен гуситов Чехия была одним из центров европейского протестантизма. К тому времени все было готово к схватке: протестантская Уния и католическая Лига давно уже собирали под свои знамена имперских князей и городских богачей, военачальников-кондотьеров и ищущую наживы и приключений солдатню.

Дополнительным фактором, способствовавшим разрастанию конфликта, стала смерть императора Матиаса 20 марта 1619 г. (Это был первый император, похороненный в склепе церкви капуцинов в Вене, где сейчас покоится большинство Габсбургов, покинувших этот мир за последние 400 лет.) Матиас как правитель давно уже ничего не значил: как пишет один из его биографов, «…его нерешительность в делах правления была еще почище нерешительности Рудольфа II, но… Рудольф не только сам ничего не решал, но и не терпел, чтобы кто-нибудь решал за него, в то время как новый император с легкой душой утверждал все, что предлагали те люди, которым он доверял» (Кайзеры, с. 143). Тем не менее Матиас пользовался репутацией человека добродушного и терпимого — отсюда сомнения чешских сословий в подлинности гневного императорского послания, обнародованного 21 мая 1618 года.

Преемником бездетного Матиаса стал его двоюродный брат Фердинанд II (1619–1637), сын Карла Штирийского, еще при жизни императора провозглашенный чешским (1617) и венгерским (1618) королем. Это был один из лидеров католической партии, мягкий и не слишком решительный, но чрезвычайно, до фанатизма набожный человек, прославившийся следующим умозаключением: «Католический государь совершит грех, если оставит еретиков безнаказанными; большим прегрешением здесь будет миролюбие, чем воинственность». После воцарения Фердинанда II рухнули надежды на успех мирных переговоров, которые велись между императорским двором и мятежными чешскими сословиями. Религиозно-политический спор отныне велся исключительно военными средствами.

* * *

Поначалу казалось, что война ограничится подавлением протестантского мятежа в Богемии (Чехии), где местные сословия отказались признать Фердинанда II королем и избрали королем одного из вождей германских протестантов, курфюрста Пфальцского Фридриха V, прозванного впоследствии из-за непродолжительности его правления «королем на одну зиму». Поскольку Фридрих был женат на дочери английского короля Якова I, вырисовывалась возможность создания единого протестантского фронта от Богемии до Англии. Чехи обзавелись и другим союзником в борьбе против императора — им стал вассал турок, трансильванский князь Габор Бетлен, действовавший против Габсбургов в Венгрии. Наконец, в самой Австрии вспыхнуло дворянское восстание, мятежники в мае 1619 года осадили Вену, но были рассеяны.

Положение противников императора вскоре резко ухудшилось. У Бетлена не оказалось денег на сбор крупного и сильного войска, Яков же Английский в ту пору вел сложную дипломатическую игру с Испанией, надеясь женить своего наследника Карла на дочери испанского короля. Филипп III Испанский был Габсбургом и католиком, посему дразнить его родственника-императора Лондон не желал. Никакой существенной помощи Фридриху Пфальцскому и его подданным Англия не оказала. Среди германских князей, входивших в протестантскую Унию, тоже возобладала осторожность.

Напротив, дела императора шли все лучше. Испания и папский Рим оказали Вене значительную помощь деньгами и войском. До поры до времени оставалась нейтральной Франция. На сторону католиков перешел курфюрст Иоганн Георг Саксонский, привлеченный территориальными посулами императора. Наконец, в Германии у католической партии появились два выдающихся лидера — герцог Максимилиан Баварский и опытный полководец Иоганн Церклас фон Тилли.

Осенью 1620 года императорская армия соединилась с войсками Лиги и вторглась в Чехию. 8 ноября она встретилась у Белой Горы в окрестностях Праги с армией протестантов, практически равной по численности, но куда хуже организованной. Сражение, сыгравшее роковую роль в чешской истории, продолжалось всего лишь час: солдаты Тилли вклинились в боевые порядки противника, протестанты дрогнули и побежали. Узнав о поражении, покинул страну и незадачливый «король на одну зиму».

После этого католическая партия с благословения Фердинанда II начала репрессии против всех, кто был хоть как-то причастен к мятежу. В июне 1621 года на Староместской площади в Праге были казнены 27 дворян — сторонников Фридриха Пфальцского. Сотни людей были арестованы и на долгие годы брошены в тюрьмы. Тысячам семей предоставили выбор между переходом в католицизм и эмиграцией. Не менее четверти свободного (не связанного крепостной зависимостью) населения — в первую очередь шляхта, зажиточные горожане, представители нарождавшейся интеллигенции, среди них знаменитый чешский ученый и просветитель Ян Амос Коменский, — покинули страну. Всего же за время Тридцатилетней войны (точнее, с 1618 по 1654 годы) население Богемии сократилось с 3 млн до 800 тыс. человек.

На место изгнанных при содействии королевского правительства приезжали иммигранты из католических стран. Наиболее влиятельные аристократические фамилии, впоследствии сыгравшие заметную роль в истории чешских земель, в большинстве своем имели иностранные корни: немецкие (Лихтенштейны, Шварценберги и др.), испанские (Коллоредо), итальянские (Пикколомини), ирландские (Тааффе), португальские (Силва-Тароука) и др. Уничтожались основы чешской национальной культуры, проводилась политика германизации и католизации покоренной страны. Даже немногочисленные знатные католические семейства чешского происхождения (Кауницы, Чернины, Мартиницы) понемногу утратили чувство национальной принадлежности и были германизированы. Как отмечает польский историк Петр Вандич, «…победа Габсбургов означала разрушение существовавшего до сих пор политического народа (состоявшего из крупных землевладельцев, мелкой шляхты и мещанства), который был носителем и хранителем чешской культуры и национальной идентичности. То, что осталось от первых двух сословий, был узкий слой аристократии, усиленный представителями церковной иерархии и в значительной степени чуждый остальному обществу» (Wandycz, s. 90). Чешский историк Йозеф Пекарж, соглашаясь с тем, что Белая Гора стала для его народа «бедой без меры и границ», отмечает и другое значение этого события, благодаря которому «Контрреформация лишила Богемию и Моравию их духовного союза с [протестантской] северной Германией…четко и надолго разделила германский мир (а быть может, воспрепятствовала и возникновению великой германской протестантской империи, в которой Чехия оказалась бы растворенной уже в XVII столетии)…предотвратила немецкое национальное объединение, создав тем самым основу для последующего возникновения Австрии (т. е. Австрийской империи как единого государства. — Я. Ш.)» (Pekař J. Bíla Hora. In: Pekař J. O smyslu českých dějin. Praha, 1990. S. 274).

Победа Габсбургов и католической Лиги в Богемии не стала, однако, завершением войны. Протестанты Германии, поняв, что после чехов император возьмется за них, нанесли противнику ответный удар. Два военачальника-кондотьера, воевавшие на протестантской стороне, Эрнст фон Мансфельд и принц Христиан Брауншвейгский, совершили несколько опустошительных набегов на католические княжества западной Германии.

Война мало-помалу принимала международный характер: в нее все более активно вовлекалась Испания, войска которой перебрасывались на юг и запад Германии. С другой стороны, немецких протестантов поддерживали Нидерланды, для которых совместное сопротивление испанцам и императору было продолжением многолетней борьбы за независимость. Наконец, боевые действия в Эльзасе, на который давно с аппетитом поглядывала Франция, привлекли к «немецкой» войне внимание Парижа. Кардинал де Ришелье, стоявший тогда во главе французской политики, несмотря на высокое духовное звание, был убежденным противником Габсбургов — а значит, естественным союзником немецких и голландских протестантов.

Альбрехт фон Валленштейн — граф, генералиссимус адмирал, герцог Фридландский и Мекленбургский>

Альбрехт фон Валленштейн — граф, генералиссимус адмирал, герцог Фридландский и Мекленбургский

В 1625 году в войну против императора вступил король Дании Христиан IV, опасавшийся усиления влияния Габсбургов на севере Германии, у датских границ. Наступление датчан и их союзников пришлось на время, когда у Фердинанда II в очередной раз кончились деньги. Тогда ситуацией поспешил воспользоваться один из самых ярких персонажей Тридцатилетней войны — богатый богемский дворянин и выдающийся полководец Альбрехт Вацлав Евсевий фон Вальдштейн (1583–1634), благодаря ошибке немецкого поэта Фридриха Шиллера, посвятившего его судьбе свои знаменитые драмы, более известный как Валленштейн.

Он был родом из небогатой семьи, однако благодаря удачной женитьбе и скорой смерти супруги стал единоличным владельцем больших поместий на севере Чехии. Будучи рачительным хозяином, Валленштейн (будем, согласно традиции, называть его так) за короткий срок привел свои поместья в цветущее состояние и очень разбогател. Бунты и революции были для него совсем не ко времени — возможно, поэтому в 1620 году он встал на сторону императора как олицетворения стабильности и порядка. Валленштейн перешел из протестантизма в католичество — впрочем, религиозность ему заменяли суеверия; всю жизнь свято верил в предсказания астрологов и сверял с ними свои поступки.

Поскольку в начале XVII века регулярных армий почти не было, во время войн резко возрастал спрос на услуги кондотьеров — самозваных полководцев, набиравших свои армии по большей части из всякого сброда, который, однако, сражался отчаянно, ибо война была его единственным ремеслом и способом поживиться, а то и разбогатеть. Этот же род «бизнеса» избрал и Валленштейн. Будучи человеком одаренным, он подошел к вопросам военного строительства творчески, создав систему, согласно которой войско должно было содержаться на средства занятых им областей. Возникла правильно организованная и строго соблюдаемая система реквизиций. К середине 1620-х годов Валленштейн уже был одним из богатейших вельмож, герцогом Фридландским (император присвоил ему этот титул за услуги, оказанные Габсбургам во время войны в Богемии). Он собрал и вооружил весьма боеспособную армию, которую предоставил в распоряжение императора — естественно, под собственным руководством.

Валленштейн и Тилли двинулись на север Германии, разгромили вначале Христиана Датского, а затем его бранденбургского союзника. К концу 1628 года протестантское сопротивление на севере было практически подавлено, с Данией заключен мир, Валленштейн присоединил к своим владениям герцогство Мекленбургское, а католическая партия вновь оказалась на вершине успеха. И вновь ненадолго — причем в значительной степени по собственной вине. 6 марта 1629 года Фердинанд II подписал реституционный эдикт, которым пересматривались основы Аугсбургского мира. Отныне протестанты были обязаны вернуть католической церкви почти все ее бывшие владения, оказавшиеся у них после Аугсбурга. Как отмечает немецкий историк Дитер Альбрехт, «…полномочия императора на единоличное издание такого акта без участия субъектов империи были весьма и весьма спорными. Реституционный эдикт не ставил немецкий протестантизм под угрозу уничтожения, но многие протестантские территории должны были понести тяжелые экономические потери, и в реституционных областях была бы проведена контрреформация, что существенно изменило бы соотношение конфессиональных сил в империи. Кроме того, этот эдикт мог рассматриваться как посягательство на сословные вольности» (Кайзеры, с. 161).

К тому времени о планах всесильного Валленштейна поползли противоречивые слухи. Одни намекали, что он хочет разогнать коллегию курфюрстов и провести централизацию Германии по испанскому или французскому образцу. Другие полагали, что он мечтает о чешской королевской короне. Третьи подозревали, что честолюбивый герцог замахнулся на большее и хочет, оттеснив Фердинанда от власти, сам встать во главе империи. Чего на самом деле добивался этот загадочный человек — навсегда останется тайной. Ясно лишь, что при сумасшедшем честолюбии Валленштейна достигнутого ему было мало, и, несмотря на слабое здоровье, он хотел остаться одним из влиятельнейших политиков империи и всей Европы.

Императора долго уговаривать не пришлось: он и сам ощущал угрозу, исходящую от герцога Фридландского. Тем не менее, отказавшись от его услуг, Фердинанд II ослабил собственные позиции: теперь у него не было достаточных сил и средств для того, чтобы противостоять влиянию курфюрстов и — в случае необходимости — самостоятельно бороться с новым протестантским мятежом. Что же до Валленштейна, то он перенес отставку с неожиданным спокойствием и даже смирением, как будто чувствовал, что в скором времени его услуги вновь понадобятся. Ведь в тот момент, когда на рейхстаге в Регенсбурге решалась судьба герцога Фридландского, на острове Узедом у балтийского побережья Германии во главе небольшого, но блестяще организованного и обученного войска высадился самый грозный враг Габсбургов — шведский король Густав II Адольф.

Этот монарх сам — и в большинстве случаев весьма успешно — водил в бой свои войска, что в ту эпоху, в отличие от рыцарского средневековья, было скорее исключением, чем правилом. Вдобавок он был выдающимся политиком, четко осознавал интересы своей страны и сумел выбрать наиболее подходящий момент для того, чтобы утвердить свое влияние в центре Европы, сделав малонаселенную и небогатую Швецию одной из ведущих европейских держав. К тому же Густав Адольф оказался не только выдающимся полководцем, но и военным реформатором: он одним из первых понял преимущества регулярной армии перед наемной и перестроил шведское войско на качественно иной основе. Со времен Густава Адольфа и вплоть до окончания Северной войны с Россией в 1721 году шведская армия оставалась одной из самых сильных в мире.

В феврале 1631 года протестантские князья, собравшись в Лейпциге, приняли решение не оказывать помощи императору, требовать у него отмены реституционного эдикта и начать добирать собственную армию. Фактически это означало союз со шведами. Активизировалась и Франция: по условиям договора, заключенного ею со Швецией, Густав Адольф мог рассчитывать на солидную финансовую помощь Парижа, не обещая взамен практически ничего, кроме «восстановления угнетенных в их прежних правах», что на деле означало максимальное ослабление Габсбургов — а именно это и было целью политики Ришелье.

1631-й стал годом решающих сражений между императорской армией и шведами. Густав Адольф занял Бранденбург, а затем склонил нерешительного курфюрста Саксонского к союзу. Маневры обеих сторон завершились 17 сентября колоссальной по меркам того времени битвой при Брайтенфельде под Лейпцигом, в которой шведский король наголову разбил Тилли. Политического и военного преимущества католической партии более не существовало. Единственным, пусть и унизительным, выходом из создавшейся ситуации императору теперь представлялось возвращение Валденштейна. В декабре 1631 года герцог Фридландский принял предложение императора, а четыре месяца спустя вступил в командование войсками империи и католической Лиги.

Тем временем шведы развивали наступление в центре и на юге Германии. Густав Адольф вновь разбил Тилли, но Валленштейн уклонялся от генерального сражения. Королю пришлось буквально гнаться за противником, и 6 ноября 1632 года они наконец встретились у Люцена в Саксонии. Битва была упорной, и ее исход долгое время оставался неясным. Инспектируя позиции своей армии, Густав Адольф с небольшой свитой неожиданно натолкнулся на отряд имперских войск, вступил в бой и был убит. Вопреки ожиданиям противника, шведы и их союзники, лишившись командующего, не дрогнули, а, наоборот, усилили натиск и довели сражение до победы. Валленштейн, тяжело переживавший поражение при Люцене, предпочел отныне не искушать судьбу и ограничился маловразумительными маневрами в Силезии. В последние месяцы жизни Валленштейн явно вел двойную игру, с одной стороны, все сильнее привязывая к себе офицеров и солдат своей армии подарками, наградами и дополнительной присягой, а с другой — затеяв переговоры с противником, слухи о которых к концу 1633 года достигли ушей императора. Валленштейн снова становился неуправляемым и опасным.

Фердинанд II решился. Полководец был обвинен в государственной измене (хотя сколько-нибудь убедительных доказательств этого у императора не было). Специальный патент, подписанный Фердинандом 24 января 1634 года, стал сигналом к началу преследования Валленштейна и индульгенцией тем, кому удастся нейтрализовать его каким угодно способом. Герцог почуял недоброе и перебрался из Пльзеня в другой город на западе Богемии — Хеб (Эгер), где чувствовал себя в большей безопасности. Это, однако, его не спасло. Вечером 25 февраля комендант Эгера ирландец Гордон пригласил высокопоставленных офицеров армии Валленштейна к себе на пирушку. В разгар веселья заранее предупрежденные сообщники Гордона ворвались в зал и перебили гостей. Затем отряд, большинство которого составляли ирландские и французские наемники императора, поспешил к дому бургомистра, где жил Валленштейн. Услышав на улице шум, герцог, собиравшийся спать, подошел к окну. В этот момент убийцы ворвались в комнату, и первый из них, француз Деверу, ударил Валленштейна пикой в грудь. Так окончилась одна из самых блестящих военных и политических карьер в истории Европы. Огромные владения и другое имущество Валленштейна по распоряжению императора были конфискованы, как и полагалось собственности государственного преступника.

Валленштейна во главе армии заменил сын и наследник императора, венгерский король Фердинанд III. 6 сентября армия католиков разгромила шведов под Нёрдлингеном. Весь юг Германии перешел в руки католической партии. Но в обмен на лояльность курфюрста Саксонского и других князей Фердинанд II пошел на ряд уступок: действие реституционного эдикта было фактически отменено (признавались права собственности по состоянию на 1627 год), в высшем суде империи протестанты получили равное представительство с католиками. Различные союзы и коалиции — унии, лиги и проч. — подлежали запрету. Династическим успехом Габсбургов стало избрание Фердинанда III римским королем (1636). Впрочем, в тот момент боевые действия вновь велись по всей Германии и за ее пределами, и было неясно, какой же империей предстоит править молодому принцу. Ведь в 1635 году в войну вступила Франция, усилились и шведы, которые заключили мир с Польшей и перебросили в Германию ряд весьма боеспособных частей. В 1638 году в Гамбурге союз между Францией и Швецией был оформлен официально.

Этот период войны был, пожалуй, самым тяжелым для мирного населения Германии, которому нескончаемые бои казались чем-то вроде Апокалипсиса, растянувшегося на десятилетия. По данным профессора Дюссельдорфского университета Клауса Дювелля, к началу войны численность населения Германии составляла около 15 с половиной миллионов человек, к концу же — лишь 10 млн. 40% деревень и примерно треть городов подверглись значительным разрушениям или были вовсе стерты с лица земли.

Фердинанд III, наследовавший своему отцу в феврале 1637 года, все глубже залезал в долги: часть средств для ведения нескончаемой войны ему предоставляла Испания, в свою очередь, пополнявшая свои финансы за счет поставок серебра из Латинской Америки, остальное приходилось занимать у банкиров. Заключительный период войны стал для императора и его союзников чередой почти сплошных поражений. 2 ноября 1642 года во второй битве при Брайтенфельде шведский полководец Леннарт Торстенссон уничтожил более половины войск империи. В Венгрии против императора успешно действовал трансильванский князь Ракоци. В том же году скончался Ришелье, но его преемник кардинал Мазарини продолжил антигабсбургскую политику. В 1643 года французские войска принца Конде разбили испанскую армию при Рокруа, положив начало закату военной славы Испании в Европе. В течение двух последующих лет ряд жестоких поражений потерпел от французов и гессенцев герцог Максимилиан Баварский. В 1645 году армия Торстенссона вторглась в Богемию, опустошила ее и была остановлена лишь под стенами Вены. Мир становился для Фердинанда III единственным шансом на спасение. Впрочем, и его противники были измотаны — а потому согласились начать мирные переговоры.

* * *

На Рождество 1641 года в Гамбурге было подписано соглашение о начале постоянных переговоров, итогом которых должен был стать pax universalis — всеобщий мир. Но лишь несколько лет спустя представители враждующих сторон действительно встретились в Вестфалии, в городах Мюнстер и Оснабрюк. То, что было лишь намечено и в самых общих чертах сформулировано в 1555 году в Аугсбурге, нашло более детальное и последовательное выражение 93 года спустя в Вестфалии — в 347 статьях двух мирных договоров. Вот вкратце суть этих соглашений.

  1. Взаимоотношения католиков и протестантов, в первую очередь имущественные, отныне определялись положением обеих сторон на 1 января 1624 года: всё, что находилось во владении сторон на тот момент, должно было остаться в их руках. Правило cujus regio, ejus religio, установленное Аугсбургским миром, по-прежнему соблюдалось. Таким образом, «…религиозный вопрос был разрешен не в смысле полной индивидуальной свободы исповедания, а лишь безусловного равноправия обеих религиозных партий» (Егер, с. 346).
  2. Государственные образования, входившие в состав империи (их число превышало три с половиной сотни), фактически становились независимыми. Эта их независимость ограничивалась обязательством не заключать договоров, направленных против императора как верховного сюзерена, а также влиянием последнего в судебных органах — имперской судебной палате и имперском надворном совете, где он обладал довольно широкими полномочиями. Таким образом, не осталось и следа не только от универсалистского проекта Карла V, но и от надежд его преемников хоть сколько-нибудь унифицировать устройство империи. Влияние Австрийского дома в северной и центральной Германии сильно уменьшилось.
  3. Франция и Швеция получили заметные территориальные приобретения: первая — в Эльзасе, вторая — на севере Германии. Влияние обеих держав в Центральной Европе резко усилилось. Тем самым Вестфальский мир посеял семена дальнейших бурь — в первую очередь войны за испанское наследство, Северной и Семилетней войн.
  4. Рейхстаг отныне делился на католическую и протестантскую части (Corpus Catholicorum и Corpus Evangelicorum), обладавшие равными правами. Голосовать в рейхстаге могли и имперские города.
  5. Швейцария и Нидерланды, фактически давно независимые от Священной Римской империи, получили официальное признание своей самостоятельности. Кроме того, в 1648 году Нидерланды наконец заключили мир с Испанией, увенчав победой 80-летнюю борьбу за независимость. В руках Габсбургов осталась лишь небольшая южная часть обширного наследства, некогда полученного Максимилианом I от Марии Бургундской.
  6. Произошел раздел бывших владений «короля на одну зиму» Фридриха V: Верхний Пфальц отошел к Баварии, Нижний получил сын Фридриха — Карл Людвиг. Число курфюрстов (имперских князей-избирателей) увеличилось до восьми.

Вестфальский мир изменил облик Европы, увенчав собой многолетний период религиозных войн. Он стал очередной, теперь уже окончательной победой политики над религией, что способствовало дальнейшему укреплению основ светского общества, ускорило процесс формирования крупнейших европейских национальных государств и усилило абсолютистские тенденции в этих государствах. (В Германии становление абсолютизма носило своеобразный характер: общеимперская власть Габсбургов заметно ослабла, зато усилилась власть отдельных князей — в ущерб сословным вольностям). Наконец, Вестфальский мир стал точкой отсчета в истории современного международного права, многие понятия которого (официальное признание, посредничество и т. п.) были впервые сформулированы и «обкатаны» в ходе переговоров в Мюнстере и Оснабрюке.

Эпоха доминирования Габсбургов в Европе, начатая Максимилианом I и Карлом V, подошла к концу. Не сумев обеспечить победу дела католицизма и Контрреформации, Австрийский дом лишился надежд на объединение Германии под своим скипетром. Оставалось одно: сохранив de jure верховное владычество в «Священной Римской империи», которая становилась все более эфемерной, укреплять то, что реально принадлежало династии, — ее наследственные земли.

Именно после Вестфальского мира Европа приобрела «горизонтальную» структуру, возобладавшую над остатками «вертикальной» организации христианского мира, объединенного универсалистской властью, которую олицетворяли в средние века папа и император. Центральноевропейские земли Габсбургов становились одним из элементов такой горизонтально структурированной Европы.

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 9 мая 2016
Рубрика: История, Книги, Общеисторические работы, Общие сведения
Метки: , ,

Последние опубликование статьи