Иосип Броз Тито. Власть силы (фрагмент).

Вниманию читателя предлагается отрывок из книги британского писателя и журналиста Р. Уэста, которая знакомит нас с малоизвестными страницами жизни Иосипа Броз Тито, чья судьба оказалась неразрывно связана с исторической судьбой Югославии и населяющих ее народов. Из нее выбран фрагмент, посвященный юношеским годам будущего югославского правителя и его участию в Первой мировой войне (сделаны некоторые незначительные сокращения).

Маршал Иосип Броз Тито

Маршал Иосип Броз Тито

Ричард Уэст
(перевод: И. С. Соколов)

Глава 2. Юность

Главным источником информации о раннем периоде жизни Тито остается его автобиография, записанная Владимиром Дедиером в начале 50-х годов.

Воспоминания самого Тито о годах юности, опубликованные его другом и учеником Владимиром Дедиером в книге «Тито рассказывает», начинаются с типичного для югославского лидера переплетения откровенности и желания заинтриговать читателя: «Я, Иосип Броз, родился в мае 1892 года в хорватском селе Кумровец, что в округе Загорье» .

Тито родился 7 мая, но как ни парадоксально, он не отмечал и даже не вспоминал этот день в детские и юношеские годы. Возможно, таков был местный обычай. К концу второй мировой войны, когда Тито начал постепенно превращаться в национального героя, его соратники решили объявить день его рождения Днем юности и наобум выбрали дату – 25 мая. Этот официальный день рождения был так широко разрекламирован, что в 1944 году немцы именно на него запланировали так называемую операцию «Россельшпрунг» («Ход конем») — попытку ликвидировать Тито или захватить его в плен. Когда же Дедиер после войны, сверившись с приходской книгой, обнаружил, что в действительности Тито родился 7 мая, менять официальную дату было уже слишком поздно — ведь заодно пришлось бы переносить и День юности. В результате дата рождения стала одной из многих загадок, недомолвок и противоречий книги Дедиера, что впоследствии позволило многим утверждать, будто Тито и Иосип Броз — два разных человека.

Семья Броз, или Амброз, переселилась в Кумровец из Далмации, спасаясь в XVI веке от преследования турок; не исключено, что после крестьянского бунта 1573 года. Глава семейства, Донья Стубица, принял мученическую смерть — ему на голову надели раскаленный докрасна железный обруч — и поэтому в трудах по истории их рода он удостоился места героя. Во время бунта крестьяне штурмом взяли замок Цезарград, отрезали голову судье, однако так и не сумели пленить коварную венгерскую баронессу Эрдеди. Впоследствии она отомстила бунтовщикам, повесив на деревьях сотни участников выступления. «Через три века, — вспоминает Тито, — стоило только нам, детям, проснуться ночью, как наша мать вечно пугала нас, что если мы сейчас же не уснем, то черная королева Цезарграда придет и схватит нас!».

Тито подробно останавливается на этой дате — 1573 год — только потому, что этот год — единственный полный бурных событий, в тихой и спокойно истории Загорья. Туркам так и не удалось взять Загреб. Тито с гордостью упоминает, как один наполеоновский солдат во время отступления во Францию попросил в Кумровце убежища. Когда же в 1814 году Габсбурги отвоевали «Les Provinces Illyriennes» («Иллирийские провинции»), они восстановили на всех землях южных славян феодальные порядки. Граф Эрдеди был обязан содержать для габсбургской армии пятьдесят конных и двести пеших солдат, набранных, согласно Тито, из тех, «кто слонялся без дела». «Насколько мне известно, солдат из семьи Броз не было, за исключением одного, да и тот служил часовым на мосту через Драву во время венгерского восстания 1848 года». В данном случае Тито нарочно не вдается в подробности того, как губернатор Елачич повел с Хорватской Крайны войско на подавление восстания в Будапеште и Вене. В коммунистических учебниках, вышедших после второй мировой войны, губернатор Елачич представлен реакционером, а однажды ночью в 1947 году его статуя в Загребе была снята с постамента.

Хотя революции 1848 года повсюду закончились поражением, они привели к крушению крепостного права по всей Габсбургской империи, и графы Эрдеди покинули Кумровец. Дед Тито с отцовской стороны, Мартин Броз, был одним из крепостных, которые наконец обрели долгожданную свободу, что позволило ему взять в жены «высокую крепкую женщину, которая сильно гордилась тем, что происходит из семьи крестьян, вот уже два века не знавших крепостной зависимости». У Мартина был один сын, Франьо, и шесть дочерей, которые, согласно новым венгерским законам, наследовали каждая свою долю семейных владений. В результате Франьо был вынужден влезть в долги, чтобы выкупить у сестер землю. Тем не менее в возрасте двадцати четырех лет, уже работая кузнецом, Франьо женился на шестнадцатилетней девушке-словенке по имени Мария, старшей из четырнадцати детей Мартина Яверсека, имевшего во владении шестьдесят пять акров земельных и лесных угодий на другом берегу реки Сутлы. Тито вспоминал:

Это была высокая белокурая женщина с приятным лицом. Моих родителей ожидала нелегкая доля. Пятнадцати акров земли, от которых почти ничего не осталось, когда отцу пришло время расплачиваться с долгами, едва хватало, чтобы прокормить семью. Когда же долги стали невыносимы, мягкосердечный и покладистый Франьо махнул на все рукой и запил горькую, и вся тяжесть легла на плечи моей матери, женщины энергичной, гордой и набожной.

У Франьо и Марии было пятнадцать детей, из которых Тито был седьмым и одним из семи, которые выжили. И хотя дом их был самым большим в Кумровце, жили они в нем скученно, вместе с двоюродными братьями и сестрами, и поэтому всем там не хватало ни места, ни еды. С семилетнего возраста Тито был приставлен к работе — ему вменялось в обязанность пасти скотину, обрабатывать мотыгой посевы, пропалывать грядки.

Но самая тяжелая обязанность была никак не связана с физическим трудом. Это случалось, когда отец посылал меня по деревне с долговыми расписками, чтобы я раздобыл по ним денег. Другие крестьяне, так же как и мой отец, были в долгах как в шелках, голодные, и у каждого куча детей. Мне приходилось выслушивать проклятия и жалобы, но затем почти всегда мне все-таки давали денег.

Через семьдесят лет Тито предстояло просить помощи по долговым обязательствам его страны у куда более сердитых международных заимодавцев. Большую часть своего детства Тито провел в Словении, в доме деда по материнской линии, где пас коров и лошадей.

Эта работа мне нравилась больше всего, и насколько я помню себя с ранних лет, самым большим удовольствием для меня было возиться с лошадьми. Я уже умел ездить верхом, когда сам едва доставал головой до брюха лошади… В те дни я узнал, что чем лучше ты заботишься о ней, тем лучше она тебе служит. Во время войны я обязательно слезал с моей лошади Ласты, когда мы шли в гору, и призывал моих солдат поберечь лошадей для равнины.

Когда отец обменял овчарку Поляк на две вязанки дров, юный Тито не находил себе от горя места. Когда же пес тайком прибежал назад от своего нового хозяина, дети спрятали его в пещере, пока отец не сжалился и не выкупил собаку назад. Поляк дожил до шестнадцати лет, и благодаря ему Тито на протяжении всей своей жизни оставался страстным «собачником». «Я всегда стремился по возможности иметь рядом с собой пса, – пишет он в книге „Тито рассказывает“. – А впоследствии пес по кличке Люкс даже спас мне жизнь». Сказать по правде, Тито отлично знал, что Люкс прижался к нему от страха, когда в них обоих летели осколки снарядов, однако ему не хотелось бросать тень сомнения на невинную легенду…

Кумровцу, надо признать, повезло — там имелась своя школа, где Тито смог получить основы знаний. Однако ему сильно мешало то обстоятельство, что словенским он владел гораздо лучше, чем сербскохорватским, и в результате Иосип Броз так и не освоил в совершенстве ни тот ни другой. По настоянию матери Тито сделался министрантом (мальчик-служка в католической церкви), но если верить его рассказу, священник однажды отвесил ему оплеуху, после чего он больше ни разу не переступил порог церкви. Подобное отношение, конечно, расстроило его мать, ведь та надеялась, что сын в будущем наверняка станет священником. Ну а поскольку Тито горячо любил свою мать, надо полагать, что и он переживал из-за этого случая. И хотя нам никогда не дано до конца узнать, какие чувства испытывает тот или иной человек к религии, есть все основания подозревать, что Тито не был атеистом-догматиком, как он сам то утверждал.

Мальчишки в Загорье начинали зарабатывать на жизнь с двенадцати лет, и Тито стал пасти коров у своего дяди по материнской линии. «За это меня кормили, а еще дядя пообещал, что купит мне к концу года пару новых башмаков. Но он так и не сдержал своего обещания – наоборот, даже забрал мои старые башмаки, на которых были украшения, отремонтировал их для своего сына, а мне взамен дал пару, еще хуже моих старых».

Это, можно сказать, первое упоминание о слабости Тито к модной одежде и обуви, которую он пронес через всю жизнь, а также об извечном его страхе — что другие люди пытаются его обокрасть. Буквально через несколько строк он пишет:

Когда я был маленьким мальчиком, мне ужасно хотелось стать портным — что было естественным продолжением желания каждого загорского крестьянина носить хорошую одежду. Мне запомнился один барон, который, бывало, приезжал в нашу округу, — высокий, крепкого сложения инженер. У него был автомобиль, больше похожий на карету, который развивал скорость до пятнадцати миль в час. Когда он останавливался, мы, дети, обычно с гиканьем налетали со всех сторон. Но зато он потерял частицу уважения в наших глазах, потому что, как выяснилось, зад его брюк был залатан. Мы тогда говорили: «Ну какой из него барон, если у него на штанах заплаты, как и у нас?»

Склонность к щегольству вынудила Тито уже в пятнадцать лет выпорхнуть из родного гнезда. Какой-то родственник, служивший сержантом в Сисаке, небольшом гарнизонном городке к юго-востоку от Загреба (гарнизон Сисака состоял из штаба, 1-го и 2-го батальонов 27-го пехотного полка венгерского гонведа), посоветовал мальчишке поискать себе работу в армейской столовой. «Официанты, — сказал он, — всегда хорошо одеты, всегда вращаются среди приличных людей. Работа не пыльная, и всегда будешь сыт». Через сорок лет Тито признавался Дедиеру: «Возможно, что в первую очередь меня заинтересовало сказанное им об одежде».

Сисак был одним из относительно крупных городков бывшей Военной Крайны, прекратившей свое существование в 1881 году. Турки уже давно покинули пределы соседней провинции Боснии-Герцеговины. Последнюю в 1908 году не преминула прибрать к рукам Габсбургская империя. Это привело к очередному европейскому кризису и едва не кончилось новой войной. В своей автобиографии Тито ни словом не обмолвился об этом. Как и предсказывал дядя, ему понравилась новая форма, которую носили официанты, однако в работе особого усердия он так и не проявил — в частности, не выказал он и особого восторга по поводу небольшой дополнительной обязанности — ставить на место кегли в соседнем помещении, где находился кегельбан. С помощью отца Тито добился места подмастерья у одного сисакского кузнеца и механика.

Этот человек чинил велосипеды, ружья, молотилки, ремонтировал на лестницах поручни.
Мои друзья говорили мне, что кузнечное дело сродни инженерному, а инженерное дело — самое прекрасное ремесло в мире, ведь инженеры строят суда, железные дороги, мосты… Ну а поскольку в нашей семье кузнечное дело было традицией, мне это было очень приятно.

В 1910 году Тито получил рабочую квалификацию. Когда он не был занят в кузне, то посещал школу для подмастерий, читал рассказы о Шерлоке Холмсе, разводил кроликов и голубей, а также предавался мечтам о «красивой жизни» — вине, женщинах, щегольских нарядах. В своей автобиографии он говорит, что также читал левые газеты, восхищался социал-демократической партией и страстно мечтал вступить в профсоюз. Однако Тито не упоминает ни о каких политических потрясениях в Сисаке, в то время, когда он там жил и работал.

В 1903 году Венгрия ввела новый порядок управления Хорватией, который, согласно мнению специалиста по Балканам Р. У. Сетона-Уотсона, «основывался на реакционном, ограниченном избирательном праве, вопиющей коррупции, жесткой цензуре, угрозе конфискации собственности, периодических гонениях на суды присяжных, требовании безоговорочного подчинения всех чиновников без исключения, передаче судебных полномочий исполнительной власти, а также на умелом разжигании застарелой розни между сербами и хорватами». Несмотря на то, что в Хорватии было самое ограниченное избирательное право, победу на всеобщих выборах 1908 года одержала сербохорватская коалиция сторонников идеи Союза южных славян. Поскольку Сисак располагался в пределах Военной Крайны и значительную часть его населения составляли православные, он по праву считался одним из оплотов коалиции. В 1909 году, то есть через год после выборов, власти инсценировали так называемый Аграмский процесс об измене — пятидесяти сербам и хорватам вменялись в вину такие преступления, как пользование кириллическим шрифтом и заявления о том, что-де сербское избирательное право намного демократичнее хорватского.

И хотя Аграмский процесс взволновал хорватов, имевших право голоса, а также иностранных политических комментаторов, таких, как Сетон-Уотсон, он, тем не менее, оставил равнодушными широкие массы хорватского населения.

* * *

Благодаря помощи кое-кого из мастеровых, с которыми Тито довелось познакомиться в Сисаке, он получил место механика в Загребе, с зарплатой в две кроны тридцать геллеров в день. Он вступил в Союз рабочих-металлистов и социал-демократическую партию, где получил членский билет и значок, изображавший две руки, сжимающие молот. Через несколько месяцев упорного труда Тито смог наконец-то осуществить свою давнишнюю мечту — «купить себе новый костюм и вернуться одетым с иголочки в родное Загорье». За двадцать крон, то есть за сумму, чуть превышающую недельный заработок, он купил себе то, что он сам называл «новым костюмчиком», и, оставив обновку дома, пошел в мастерскую, чтобы попрощаться с товарищами по работе.

Когда я вернулся, дверь моей комнаты была нараспашку, а моего нового костюма и след простыл. Я был готов разрыдаться! Мне пришлось пойти к старьевщику и купить себе за четыре кроны поношенный костюм, лишь бы только не возвращаться к себе в Загорье в той же самой одежде, которую я носил, будучи подмастерьем.

На протяжении всей молодости Тито сельская Хорватия жестоко страдала от дешевого американского зерна и тарифов, введенных против нее австро-венгерским правительством. В результате все это вылилось в массовую эмиграцию в Соединенные Штаты. По оценкам Тито, между 1899 и 1913 годами Хорватию покинуло около двухсот пятидесяти тысяч жителей. Разумеется, желающих было бы куда больше, имей они 400 крон на пароход. В 1907 году отец Тито также задумал отправить сына в Америку, но не смог наскрести денег. Через три года Тито сам стал подумывать об Америке и даже купил себе книжку Элтона Синклера «Джунгли», в которой подробно описывалось житье иммигрантов в Чикаго. И хотя Тито не расставался с мечтой об Америке до конца первой мировой войны, его вполне устраивало и «второе» решение — подобно тысячам других молодых хорватов колесить по Австро-Венгрии в поисках заработка.

Сначала Тито отправился в словенский город Лайбах, ныне Любляна, — туда, где через шестьдесят девять лет ему было предначертано уйти в мир иной. Когда ему там не повезло с работой, он направил свои стопы через горы в Триест. Через три дня утомительного пути по глубокому снегу Тито стал жертвой своей слабости к щегольству. «В деревне, где я ночевал последнюю ночь своего пути… корова в поисках соли разодрала в клочья мой костюм, пока я спал. Мне явно не везло с костюмами». Тито был сражен видом триестского порта, этого Гамбурга или Ливерпуля Австро-Венгерской империи, однако работу он так и не смог найти и задержался в городе всего на десять дней. Через сорок лет Тито был уже почти готов двинуться на итальянцев войной, желая выдворить их из Триеста, поскольку считал, что этот город по праву принадлежит Югославии.

Возвратившись в Словению, Тито нашел себе работу на фабрике металлоизделий в небольшом городке Клинике. Там он вступил в местный гимнастический клуб «Сокол», в котором царил патриотический, антигабсбургский дух. Однако «Сокол» притягивал Тито по другим причинам: «Мне нравилась их яркая форма и шляпы с перьями. Я купил себе их в рассрочку и принимал участие в каждом параде, маршируя бравым шагом позади оркестра».

Тито оставался в Камнике до 1912 года, когда заводоуправление, находившееся в Вене, закрыло завод, предложив рабочим деньги, если те согласятся поехать на работу на одну из принадлежавших фирме фабрик в городе Ценковей, в Богемии. Когда же словенцы прибыли на место, оказалось, что компания решила использовать их в качестве штрейкбрехеров во время забастовки местных рабочих, чехов по национальности. Однако представители двух славянских народов объединились и заставили-таки администрацию повысить и тем и другим заработок. «Чешские рабочие очень полюбили нас, — вспоминал Тито, — и я нигде не чувствовал себя за границей лучше, чем в Богемии». Однако он не упоминает о сильном антигабсбургском националистическом движении, возглавляемом профессором Томашем Масариком, чьи лекции притягивали в «злату Прагу» тысячи молодых хорватов и сербов, бредивших идеей славянской независимости. К тому времени, когда была написана книга «Тито рассказывает», коммунисты, захватившие в Чехословакии власть, объявили Масарика буржуазным националистом.

После Ценковея Тито немало странствовал по Австро-Венгрии и Германии, останавливаясь поработать там, где ему приглянулось. Заводы «Шкода» в Пльзене не произвели на него особого впечатления, как, впрочем, и «грязные» промышленные предприятия Мюнхена, хотя и в том и другом городе Тито с удовольствием пил пиво. «Рур понравился мне куда больше, — пишет Тито, — там на небольшой территории высится целый лес фабричных труб». Позднее по его личной инициативе по всей Югославии тоже вырос лес фабричных труб, не принесший, однако, того богатства, каким обладал Рур.

Тито выучился говорить по-немецки и вполне сносно по-чешски и, можно сказать, вполне наслаждался жизнью «гастарбайтера», как впоследствии, в шестидесятые годы, стали называть в Германии хорватских рабочих. Он вспоминал слова своего «старого доброго учителя Вимпульшека из Загорья, который, бывало, повторял, что за рабочим-металлистом — будущее». Наконец странствия привели его в самое сердце Австро-Венгерской империи, Вену, где в то время проживал его будущий смертельный враг — Адольф Гитлер. Тито остановился у своего брата в промышленном пригороде Нейштадт и нашел себе место на заводе «Даймлер». Оттуда он на всю свою жизнь вынес любовь к дорогим автомобилям. «Я даже пошел в водители-испытатели и управлял огромными мощными автомобилями, с их тяжелыми медными частями, резиновой грушей-рожком и наружным тормозом, чтобы они не слишком резвились». По воскресным дням Тито отправлялся в «Орфеум» — мюзик-холл с фокусниками, клоунами и приятной венской музыкой. Он также брал уроки фехтования и научился танцевать вальс, однако так и не овладел кадрилью или полонезом.

Когда в мае 1913 года ему исполнился двадцать один год, Тито вернулся в Хорватию для прохождения двухлетней военной службы в армию, которую он в своих мемуарах именует «армией репрессий». И хотя Тито жалуется на грубость прапорщиков и отупляющую муштру, он сумел извлечь из службы личную выгоду — был направлен в школу младшего офицерского состава, выйдя из которой стал самым юным старшиной в своем полку. Он также завоевал вторую награду во всеармейском чемпионате по фехтованию в Будапеште, научился кататься на лыжах на склонах горы Слемя возле Загреба, где проходил службу зимой 1913/14 года. В своих мемуарах Тито пишет о том, что использовал армию для того, чтобы «как можно лучше разобраться в военных вопросах», словно уже в то время думал наперед о том, как ему возглавить партизанское движение в годы второй мировой войны. В действительности же он просто был честолюбивым молодым человеком, который использовал армейский опыт для того, чтобы затем лучше устроиться в гражданской жизни.

Пока Тито проходил армейскую службу, проблема Боснии-Герцеговины в который раз поставила Европу вначале на, а затем и за грань катастрофы. И хотя Габсбурги дали этой некогда отсталой провинции честную администрацию, школы, общественные работы, промышленность, дороги и железнодорожное сообщение, — а большую часть путей пришлось прокладывать через тоннели в Балканских горах — православные христиане оставались недовольны тевтонским владычеством и все чаще думали о себе как о гражданах Королевства Сербии. В Белграде же продажная династия Обреновичей прекратила свое существование еще в 1903 году, когда армейские офицеры, сторонники соперничавшей с ней династии Карагеоргиевичей, ворвались в покои короля и королевы, вытащили их из чулана и прирезали обоих. Новый монарх, король Петр, благоволил главе Национальной партии Николе Пашичу и его великосербским идеям. И хотя взоры сербов поначалу были обращены на восток, в надежде покорить земли, которые все еще оставались в руках турок и болгар, сами они начали ощущать узы братства с православными массами Венгрии, Хорватии и Боснии-Герцеговины. Аннексия Австрией в 1908 году Боснии-Герцеговины вызвала в Белграде бурю протеста и демонстрации в Праге. Восстание «младотурок» 1908 года еще сильнее разложило дряхлеющую Османскую империю (имеется в виду буржуазная революция 1908 года в Турции, обычно называемая в литературе младотурецкой).

На протяжении первого десятилетия нынешнего века международное сообщество приходило в ужас от творившихся на Балканах зверств, и в октябре 1912 года Черногория, Сербия, Греция и Болгария объединили усилия, чтобы окончательно выдворить турок из Европы.

Одним из журналистов, посланных для освещения событий этой Первой Балканской войны, стал Лев Троцкий, теоретик большевизма и будущий народный комиссар, а в то время всего лишь венский корреспондент газеты «Киевская мысль» — крупнейшей ежедневной газеты на Украине. В конце октября 1912 года Троцкий поездом приехал в Земун, что на северном берегу Дуная, затем пароходом перебрался на другой берег, в Белград, застав самое начало военных действий:

На сербском берегу Дуная и Савы взад-вперед ходят часовые. Это участники ополчения, в возрасте от сорока пяти до пятидесяти лет, в крестьянской одежде, в шапках из овчины и опанках (нечто вроде лаптей), с винтовками через плечо. От одного вида этих пожилых крестьян, оторванных от своих подворий, с торчащими за спиной штыками, к вам в душу закрадывается тревога и страх…
В вашем сознании проплывают последние впечатления тамошней жизни: банковский служащий с аккуратным пробором и черным камнем на мизинце, венгерский полковник с наманикюренными ногтями, белоснежные скатерти вагона-ресторана, зубочистки в обертках из рисовой бумаги, шоколад «Милка» на каждом столике — и тогда вами неотвратимо овладевает понимание трагической серьезности того, что вот-вот должно произойти на Балканах.

От Троцкого не ускользнуло, что трамвайные пути покорежены, в мостовой выбоины, а автомобиль напрочь застрял в луже как раз напротив нового, бело-зеленого здания отеля «Москва». В писчебумажном магазинчике ему на глаза попались огромные символические картины, изображавшие сербов верхом на сытых конях, топчущих ряды турок. Перед цветочным магазином собралась толпа желающих прочитать последние сводки с фронта. Увидел он и 18-й полк, марширующий на войну в форме цвета хаки, опанках и шапках с воткнутыми в них зелеными веточками. Троцкий писал статьи о скандальных слухах, изворотливом премьер-министре Пашиче и международном журналистском корпусе.

В кафе отеля «Москва», лучшем белградском кафе, разместилась «штаб-квартира» корреспондентов европейских газет. Мой дорогой коллега из «Don-qui-blague» («Дон Лжец»), в цилиндре и с чемоданчиком, носится, словно одержимый, от столика к столику, выхватывая из рук других свежие газеты — он на ходу урывает новости, словно собака, ловящая мух. «Вы слыхали? Вчера застрелили одного резервного офицера за то, что у него были делишки с Австрией». Три ручки-самописки, словно безумные, вгрызаются в бумагу. Австрийские корреспонденты опечалены. Министры ни за что не дадут им интервью.

Четыре христианские армии выдворили турок из Македонии, Южной Сербии и Албании, обретших, таким образам, независимость. Сербы захватили Косово и, опустившись на колени, целовали землю священной битвы. Более наблюдательные среди них наверняка заметили, что в исторической «Старой Сербии» сербов теперь гораздо меньше, чем албанцев, или «арнаутов», как называл их Троцкий. В борьбе за обладание Косово, которая продолжается и по сей день, албанские историки подчеркивают тот факт, что их соотечественники составляли большинство местного населения еще до османского завоевания. В 1991 году в историческом музее Круя, что в Центральной Албании, мне довелось слышать, как гид утверждал, будто сербы вообще не принимали участия в битве на Косовом поле. Тем не менее османский «defter», или земельный реестр, свидетельствует о том, что эта земля была заселена преимущественно славянами. Албанцы начали переселяться в Косово в большом количестве, когда сербы в конце XV века двинулись в Венгрию. С 1913 года и в последующее время сербы начали возвращаться в эту провинцию, вытесняя и убивая албанцев.

Даже хорваты, подобно Тито, радовались победе сербов над турками, и вторично — над болгарами во Второй Балканской войне. Кроме того, они завидовали богатству сербов по сравнению со славянскими народами Австро-Венгерской империи. Основой нехитрой сербской экономики служили сливы, что выращивались в садах области Шумадия к югу от Белграда. Примерно половина урожая шла на сливовицу и варенье, а вторая скармливалась свиньям, составлявшим основную статью сербского экспорта. Венгерские крестьяне были не в состоянии тягаться с этой дешевой и вкусной, отдающей сливами свининой и требовали от правительства введения таможенных тарифов. Однако, несмотря на многочисленные «свиные» войны, сербское крестьянство продолжало процветать.

Еще более осмелев, Королевство Сербия теперь желало говорить от имени всех южных славян Габсбургской империи, чтобы тем самым задавать тон чехам, словакам и полякам. Габсбурги и их министры сообразили, что сербы представляют для них смертельную угрозу, однако так и не смогли сойтись во мнении, как их все-таки сдерживать. Одни надеялись ублажить недовольных тем, что превратят Двойственную монархию в Тройственную (подробнее об этом можно узнать из статьи, посвященной эрцгерцогу Францу Фердиднаду), дав славянам статус, уравнивавший их с австрийцами и венграми. Выдвигалось даже предложение включить Королевство Сербию в Австро-Венгерско-Славянскую империю с тремя столицами на Дунае — Веной, Будапештом и Белградом. Самым влиятельным сторонником Триединой монархии был наследник габсбургского трона, холерик по темпераменту, эрцгерцог Франц Фердинанд, который ничего не имел против славян, зато на дух не переносил итальянцев, евреев и, главное, венгров.

Эрцгерцог и другие, кто надеялся ублажить славян, оказались в меньшинстве, по сравнению с теми, кто выступал за нанесение превентивного военного удара по Сербии. Военная партия в Австро-Венгрии пользовалась поддержкой сходной группировки в Германии, видевшей в сербах препятствие своей политике продвижения на восток (Drang nach Osten). В новую эпоху мощных судов, автомобилей и аэропланов Германия во многом зависела от поставок нефти из Персии, Ирака или с Аравийского полуострова и поэтому желала бы, чтобы железнодорожное сообщение с Востоком, а именно линия Берлин-Багдад, целиком находилось под ее контролем. Имелась у немцев и еще одна навязчивая идея — необходимость превентивных военных действий против сильной защитницы Сербии — России, прежде чем та превратится в современную промышленную, а значит, и военную державу. Такова была атмосфера в Европе, когда 28 июня 1914 года боснийский серб по имени Гаврило Принцип застрелил в Сараеве эрцгерцога Франца Фердинанда и его жену Софию.

Шестеро молодых людей, поджидавших в то воскресное утро эрцгерцога, принадлежали к организации «Млада Босна» («Молодая Босния»), в которую входили как сербы, так и хорваты, и мусульмане, сторонники идеи объединения южных славян. Один из этой шестерки был мусульманином, но остальные пять, включая и самого Принципа, были выходцами из православных семей и поэтому считались «сербами». Более того, убийство пришлось на день святого Вита, то есть годовщину битвы на Косовом поле. Неудивительно, что убийство не замедлило вызвать взрыв антисербских настроений в Сараеве, городе, населенном преимущественно мусульманами, со значительной хорватской прослойкой представителей среднего класса. Епископ Иван Шарич, первый помощник римско-католического архиепископа Сараева, тотчас сочинил стихотворную анафему, призывая кару Господню на сербских «гадюк» и «голодных волков»[65]. Возле сараевского музея оратор в рясе вещал толпе, что «сотня повешенных не искупит жизни двух наших дорогих жертв». После собрания во дворце архиепископа толпа, состоявшая из хорватов и мусульман, пошла штурмом на принадлежавший сербам отель «Европа». В течение последующих дней по всей Боснии-Герцеговине и даже в Хорватии сербы подвергались издевательствам, грабежам и угрозам физической расправы. Некоторые были повешены. Епископ Мостара, Алоизие Мишич, стал одним из немногих католических священников, осудивших гонения на сербов.

Во время волны арестов, прокатившихся после сараевского покушения, полиции удалось обнаружить свидетельства того, что убийцы раздобыли пистолеты и бомбы у «Черной руки» — тайного общества сторонников сербской экспансии. И хотя белградское правительство на первый взгляд не было причастно к заговору, оно не предприняло никаких гонений на «Черную руку», не осудило убийцу и даже не выразило соболезнования габсбургскому двору. Белградские газеты злорадствовали по поводу гибели человека, которого они совершенно ошибочно считали врагом славян.

Вся эта столь типичная недальновидность привела по всей Центральной Европе к взрыву ненависти по отношению к сербам. Политики и газеты призывали к решительным действиям, дабы «раздавить логово гадюк». Такое настроение воцарилось даже в тех странах, которым вскоре предстояло воевать на стороне Сербии. Обычно просербская и антиавстрийски настроенная газета «Манчестер гардиан» в редакционной статье договорилась до следующего: «Имейся у нас физическая возможность затащить Сербию на буксире в море и там затопить ее, в Европе наверняка бы тотчас стало легче дышать».

Правительство Австро-Венгрии выдвинуло Сербии ультиматум, содержавший неприемлемые условия. Когда же та отказалась пойти на уступки, австрийская армия, как пелось в одной популярной песне, «браво бомбила Белград». По правде говоря, первые снаряды были выпущены по городу с канонерок на Дунае, на что сербы ответили тем, что взорвали мост на Земуне, принадлежавший в то время Венгрии. На протяжении последующих нескольких месяцев австрийская армия предприняла три наступления на Сербию: первое — из Славонии, через реку Сава, затем из Боснии, через Дрину, и, наконец, через Дунай прямиком на Белград. Все эти атаки были отбиты закаленными в двух Балканских войнах сербскими войсками, во главе которых на передовой, с винтовкой и патронташем, стоял сам король Петр. Английский историк Дж. М. Тревельян, который отправился в Белград в качестве военного корреспондента, описывал сопротивление сербов как «самый волнующий военный подвиг, который только мы видели во время этой войны… Это победа, в достижении которой наверняка бы с радостью приняли участие Вашингтон или Гарибальди». Р. У. Сетон-Уотсон, также смело подставлявший себя под австрийские снаряды, предсказывал, что именно Белград станет столицей послевоенной Югославии.

В октябре 1915 года центральные державы (Германия и Австро-Венгрия) наконец штурмом взяли Белград, а их союзник, Болгария, нанесла удар с востока с тем, чтобы перерезать железнодорожное сообщение с греческими Салониками, где высадился экспедиционный корпус Англии и Франции. Сербы были вынуждены отступать через горы Албании, неся тяжелые потери вследствие наступивших холодов, эпидемий и атак местных партизан, пока наконец не вышли к Адриатике. Эта новая катастрофа, по масштабам сопоставимая разве что с косовской, породила красивую и печальную песню, ставшую едва ли не национальным гимном: «Там далеко, далеко у моря, там лежит Сербия».

Остатки сербской армии были эвакуированы для того, чтобы воссоединиться в Салониках с англичанами и французами. Тем временем австрийцам удалось захватить неприступную Черногорию, и ее король отправился в изгнание во Францию. Австро-Венгрия проявила к побежденным великодушие. Победители отремонтировали поврежденные здания, улучшили здравоохранение и приостановили эпидемию тифа. Иностранцы, работавшие в сербских госпиталях, говорили о «подчеркнутой вежливости» австрийских официальных лиц. Один историк, обычно критически отзывавшийся о Габсбургах, пишет: «Когда в 1918 году оккупация закончилась, в австрийской зоне Сербии в материальном отношении жилось гораздо лучше, чем до оккупации: все больше детей посещали школы, культурная деятельность несколько „европеизировалась“». Подобное доброе отношение, однако, мало радовало сербов, которые тысячами бежали в горы, пополняя число четников (буквально: бандитов. Четники – бойцы партизанских отрядов (чет), сражавшихся в XV начале XX вв. против османского ига) и нарекали своих младенцев, родившихся в годы оккупации, либо Слободанами, либо Надеждами.

Рассказ Тито о его приключениях в годы Первой мировой войны, возможно, и правдив в том, что касается отдельных фактов, но как только маршал берется описывать свои политические взгляды, так тотчас же становится неубедительным. Например, Тито утверждает, что, узнав об убийстве в Сараеве, солдаты обнимали друг друга, потому что «мы, крестьяне и рабочие, те, кто служил в нашем полку, смотрели на войну как на возможность освободить нашу страну из-под ига габсбургской монархии». С трудом верится также, что после объявления войны «все надеялись на еще одно тяжелое поражение, подобное тому, какое империя потерпела при Кенигграце». Тито даже дошел до того, что утверждал: «У себя в части я выступал против войны. Один немолодой старшина, верный императору Францу Иосифу, услышал это и доложил начальству. Меня арестовали и без каких-либо формальностей бросили в тюрьму крепости Петроварде, что на Дунае». В другой раз Тито говорит, что его заключение явилось следствием бюрократической ошибки. Если бы Тито действительно агитировал против войны, вряд ли бы он отделался лишь несколькими днями тюрьмы, да еще при этом сохранил свое звание. Не послали бы его и воевать против Сербии — а именно так и произошло, — хотя сам Тито умалчивает об этом в своих мемуарах. Он был приписан к 10-й роте 25-го хорватского территориального пехотного полка (имеется в виду 25-й пехотный полк венгерского гонведа) 42-й дивизии, которая переправилась через Дрину, где затем сражалась в Западной Сербии, прежде чем была отброшена назад. И хотя в хорватских частях имелось достаточное число православных «сербов» из Крайны, дезертирства среди них практически не наблюдалось. Действительно, эти потомки «гренцеров» частенько оставались на редкость «kaisertreu». Почти через тридцать лет, когда Тито во время второй мировой войны воевал в Западной Сербии, он любил показывать места былых сражений — так продолжалось до тех пор, пока его не предупредили, что подобные рассказы могут оскорбить сербов. По этой причине он велел Дедиеру обойти в своей книге этот период молчанием.

В конце 1914 года полк, в котором служил Тито, был переброшен в Галицию, к Карпатам, чтобы остановить продвижение русских. Среди австро-венгерских войск в том же самом секторе военных действий находился и Ярослав Гашек (на самом деле Гашек пошел добровольцем в армию только в 1915 году), в гражданской жизни вечно пьяный чешский журналист, описавший затем свои приключения в самой смешной, на мой взгляд, из написанных о войне книг — «Бравый солдат Швейк». Тито, однако, не слишком распространялся о забавных сторонах армейской жизни, наоборот, он жалуется на лютые холода, в результате которых многие, не имея теплой одежды, отправились на тот свет:

Хорошее обмундирование и кожаные сапоги, выданные нам вскоре после начала войны, заменили на сапоги из такого негодного материала, что они через три дня буквально растаяли у нас на ногах. Пропорцию крапивы в армейских шинелях подняли за счет шерсти, и теперь они стали бесполезны против дождя.

Тито говорит, что заботился о своем взводе, состоявшем из жителей Загорья: «Я следил за тем, чтобы их не обманывали с довольствием, чтобы все они были обуты и им всем было где спать». Спустя почти тридцать лет, когда Тито направил одного из своих генералов возглавить партизанское движение в горах Словении, он отдал ему пару собственных толстых шерстяных носков.

В отличие от большинства старых вояк, Тито стремится даже несколько принизить свое великодушие и успехи, поскольку они шли на пользу империи, которую он позднее отверг. Он даже пытается описать свои подвиги как имеющие исключительно академическую направленность: «В военной науке меня интересовало только одно — а именно, рекогносцировка, поскольку она требует ясной головы». Во время одной из таких «рекогносцировок» в тыл врага возглавляемый Тито взвод захватил восемьдесят русских солдат и живыми доставил их командованию — Тито не одобрял бессмысленных убийств. В 1980 году обнаружилось, что старшина Броз был представлен к награде «за доблесть и инициативу в разведке местности и захвате пленных». Когда задумываешься над тем, скольким диктаторам пришлось сочинять себе подвиги, якобы совершенные ими в молодые годы, приятно обнаружить одного, который предпочитал держать свое мужество в секрете. Представляется интересным сравнить действия Тито и его хорватского взвода с поведением чешских солдат, переходивших русские позиции в надежде сдаться в плен — как то сделал сам Гашек и его герой Швейк. Чехи сдавались пачками, иногда целыми подразделениями, в то время как хорватские полки практически не знали дезертирства, такого не было даже среди сербов, которые наверняка симпатизировали своим православным братьям — русским. Так что Тито вовсе не по собственному желанию попал в плен на Пасху, 21 марта 1915 года:

Русские неожиданно атаковали нас. Наши офицеры находились на тыловых позициях, празднуя Пасху в штабе. Мы стойко отражали атаки пехоты, наступавшей на нас по всему фронту, но неожиданно правый фланг дрогнул и в образовавшуюся брешь хлынула кавалерия черкесов, уроженцев азиатской части России. Не успели мы прийти в себя, как они вихрем пронеслись через наши позиции, спешились и ринулись в наши окопы с копьями наперевес. Один из них вогнал свое двухметровое копье, с железным наконечником, мне в спину под левую лопатку. Я потерял сознание. Затем, как мне рассказали позднее, черкесы принялись резать раненых, буквально кромсая их на куски своими кинжалами. К счастью, вскоре здесь появилась русская пехота и положила конец этой вакханалии.

Тито попал на восток, в госпиталь, развернутый в бывшем монастыре неподалеку от Казани. Он вспоминает, как у него началась пневмония, и дает нам возможность заглянуть в свое подсознание: «В бреду, как я узнал позже, я обычно обвинял святого на иконе, что тот задумал украсть мои вещи». Возможно, он имел в виду свой костюм.

Тито встал на ноги и хотя был еще слаб, все-таки мог бродить по госпиталю, учил русский язык, читал романы Толстого и Тургенева. Когда он совсем выздоровел, его отправили работать на мельницу возле Ардатова, что в Самарской губернии, население которой составляли татары, мордва и русские. Один из владельцев мельницы даже предложил Тито взять в жены его дочь. В своих мемуарах Тито пытается объяснить, почему ему удалось избежать лагеря для военнопленных: «Согласно Гаагской конвенции меня, как младшего офицера, не могли принудить к работе. Но мне не хотелось сидеть сложа руки, потому что ничто так не убивает человека, как безделье». Вполне возможно, что ему было гораздо приятнее работать механиком на мельнице, живя в тепле и сытости в чьем-то доме, чем маяться без дела в лагере для военнопленных на казенных харчах.

Тем не менее работе в Ардатове вскоре настал конец, и Тито был переведен на Урал, надзирателем в лагерь для военнопленных, занятых на ремонте Транссибирской магистрали. Но из рассказа Тито неясно, занимался ли он сам физическим трудом. Как человек, отвечающий за судьбу пленных, Тито пожаловался представителю Красного Креста, что начальник данной дистанции железной дороги ворует посылки с продовольствием. За это он был брошен в карцер и выпорот казаками. Через несколько дней, в марте 1917 года, накатилась первая волна революции, и Тито был освобожден из тюрьмы местными рабочими. Он вернулся назад, в лагерь для военнопленных, где застал народ в крайнем возбуждении. «Оказывается, сбросили царя. Мы, пленные хорваты, спрашивали себя, когда же настанет тот день, когда будет сброшен Франц Иосиф, император Австро-Венгрии».

В этом утверждении чувствуется фальшь, ведь если бы Тито и его собратья-хорваты действительно желали краха Габсбургской империи, они не сидели бы здесь, в лагере для военнопленных. В то время как с чехами, добровольно сдавшимися в плен к русским, обращались как с солдатами вражеской армии, южным славянам предлагалось перейти на другую сторону, вступив в специальные югославские легионы сербской армии (на самом деле чехи тоже могли добровольно вступить в чехо-словацкие части, как это сделал уже упоминавшийся Гашек). Среди многих хорватов, воспользовавшихся этим предложением, дабы избежать дальнейшего пребывания в лагере, был и Алоизие Степинац, будущий, католический архиепископ Загреба и главный антагонист Тито. Тот факт, что Тито провел в плену у русских целых два года, означает лишь одно — что он оставался «kaisertreu», то есть верен императору — Габсбургу. Во время все более нараставшей в России неразберихи весной и летом 1917 года австро-венгерские пленные оказались предоставлены самим себе, не зная, кем себя считать — пленниками или свободными людьми. Большая часть чехов и некоторые из словаков желали бы создать свою армию, чтобы сражаться на стороне французов или англичан и добиться независимости своей страны. Позднее их легионы пришли в конфликт с теми чехами, которые, подобно Гашеку, заняли сторону большевиков. Сербы и те из хорватов и словенцев, кому после войны хотелось увидеть рождение югославского государства, поддерживали армию в Северной Греции, тем самым облегчая задачу союзников. Несколько представителей южных славян, оказавшихся в России во время революции, стали активными коммунистами. Однако Иосип Броз был не из их числа.

В июле 1917 года, когда он все еще был занят на ремонте Транссибирской магистрали, Тито как-то раз спрятался в поезде, везшем зерно в Санкт-Петербург, где и оказался через несколько дней. По его словам, он принял участие в маршах, известных как «июльские демонстрации» и даже попал под пулеметный огонь, а во избежание ареста пытался бежать в Финляндию. Правда, во время одного из своих выступлений по телевидению в 1976 году Тито признался, что на самом деле он бежал в Финляндию в надежде перебраться в Соединенные Штаты, и полушутя добавил: «Случись такое, я бы наверняка стал миллионером».

На финской границе его схватили и заточили в Петропавловскую крепость, а через три недели отправили назад в Кунгур. Однако Тито сумел перехитрить охранника и добрался до хутора Атаманского неподалеку от Омска, где его поезд был перехвачен вооруженными большевиками. Октябрьская революция начала свое шествие. Пребыванию в России с октября 1917 по март 1920 года Тито уделил в своих мемуарах меньше страницы. Он пишет, что вооруженные рабочие, захватившие поезд у хутора Атаманского, сказали ему, что он должен вернуться в лагерь для военнопленных, где они «уже пополняют ряды большевиков и даже сформировали Красную интернациональную гвардию». Тито вступил в Красную гвардию и, не исключено, что и в коммунистическую партию, хотя последнее крайне сомнительно. Он не притворяется, что был когда-то активным большевиком:

Частенько писали, что в России я принимал значительное участие в Октябрьской революции и гражданской войне. К сожалению, это не совсем так. Я прослужил несколько месяцев в Красной интернациональной гвардии, но я никогда не сражался на фронте, поскольку все еще был слаб после ранения и болезни, особенно после моих странствований из Кунгура в Петербург и обратно при таком скудном питании. Наше подразделение постоянно обращалось с просьбой о направлении нас на фронт, но штаб держал нас в тылу, чтобы мы, как часовые, несли службу в Омске и работали на железнодорожной станции Мариановка.

Читая между строк, нетрудно догадаться, что большевики не слишком верили в преданность пленных иноземцев, вынужденных вступить в Красную гвардию буквально под ружейным дулом. Тито не притворяется, будто проявлял интерес к революции. Он читал большевистские газеты, слышал разговоры о Ленине, немного о Троцком, «что же касается Сталина, за время моего пребывания в России, я ни разу не слышал его имени».

В своих мемуарах Тито умалчивает о том, что по прибытии в Омск в 1917 году встретил русскую крестьянскую девушку по имени Пелагея Белоусова и женился на ней летом 1919 года. В 1920 году, когда железная дорога заработала снова, Тито взял с собой жену в Петроград (как теперь назывался Санкт-Петербург), а затем присоединился к группе югославов, следовавших в Штеттин. Проведя полгода в Германии, Тито в октябре 1920 года наконец возвратился в родной Кумровец.

Опубликовал: Дмитрий Адаменко | 17 мая 2011
Рубрика: Биографии, История, Первая мировая война, Первая мировая война
Метки: , ,

Последние опубликование статьи