Джонстон У. Австрийский Ренессанс. Перевод осуществлен с английского издания: William M. Johnston. The Austrian Mind. An Intellectual and Social History 1848-1938. - University of California Press, Berkeley/ Los Angeles. London. 1972. - М.: Московская школа политических исследований, 2004. - 640 с.
ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ НИГИЛИЗМ И ДРУГИЕ НАЦИОНАЛЬНЫЕ ОСОБЕННОСТИ
Интеллектуальная жизнь империи на контурной карте американского историка
Выход объемистого труда американского историка Уильяма Джонстона - событие тем более важное, что литературы об Австро-Венгрии на русском языке, да еще такой, которая давала бы полную, развернутую картину какой-либо из областей ее жизни, не хватает просто катастрофически. (Могу вспомнить, пожалуй, только умную монографию Я.В. Шимова "Австро-Венгерская империя" двухлетней давности и русский перевод книги венгерского философа К. Нири "Философская мысль в Австро-Венгрии", изданный аж в 1987 году). А книга Джонстона претендует именно на целостный охват умственной жизни империи Габсбургов, частично даже и стран, образовавшихся после ее распада в той мере, в какой, согласно представлениям автора, в них сохранялись те или иные австро-венгерские особенности. Это само по себе делает книгу интересной, не говоря уж о том, что основное внимание в ней уделяется плодотворнейшему периоду истории Дунайской монархии: второй половине ХIХ – началу ХХ века, благодаря которому Австро-Венгрия, распавшись, стала фактически родиной современного мира.
Империя, конечно, провоцирует на энциклопедизм уже самими своими размерами. На самом деле повествование сосредоточено вокруг трeх основных центров Австро-Венгрии: Вены, Праги и Будапешта. Всe остальное упоминается лишь в той мере, в какой имело отношение к столичным событиям. Обширным, разнообразным и своеобразным окраинам австро-венгерского мира серьeзного рассмотрения не достается.
Самое ценное в книге – факты. Интересных фактов у Джонстона действительно много: это и подробности биографий участников австро-венгерской культурной и социальной жизни, и сведения о различных ее обстоятельствах и особенностях - например, характеристика языковой ситуации в Вене или замечания о психологии диалекта как "одомашнивании" реальности. Одна беда: истолковываются факты из рук вон поверхностно. Чтобы удержать в целости всю громаду набранного им материала, автор использует весьма небольшое число концептов, заимствованных из интеллектуального арсенала позднего XIX – раннего ХХ века, и объясняет ими решительно всe без изъятья.
Вене повезло более всего: концептов для ее описания несколько. Прежде всего, это слово "импрессионизм", взятое в качестве характеристики душевной жизни венцев из лексикона самих австрийских интеллектуалов. Но если у них оно означало созерцательность вкупе с большой чуткостью к нюансам переживаемого момента, то Джонстон понимает "импрессионизм" предельно широко. Он относит к нему всe, что только возможно, вплоть до "страсти к поиску скрытых структур" и "способности во всeм внешнем обнаруживать… скрытый смысл". Поэтому в число "импрессионистов" запросто оказывается возможным включать хоть самого Фрейда. Далее - "терапевтический нигилизм": этим термином из австрийской медицинской практики, где он означал доверие к исцеляющим силам природы и минимум активного вмешательства в организм больного, Джонстон именует тип социальной ("равнодушие к политическим и социальным реформам") и в конечном счете чуть ли не метафизической позиции: наблюдая мир, не пытаться его улучшить. Наконец, словечко "феакейство", взятое из "Ксении" Шиллера: великий предшественник Джонстона сравнивал венцев-гедонистов с народом феаков из "Одиссеи". Гомеровские феаки вошли в историю отнюдь не гедонизмом, а искусностью в мореплавании и заботой о потерпевших кораблекрушение, которых непременно доставляли домой, но Джонстон использует их честное имя, чтобы обозначить любовь венцев к "развлечениям и пристрастие к миру иллюзий". Эти и другие ярлыки, которыми автор обклеивает жителей венской столицы, означают, по сути, одно: поверхностность венцев и слепоту их к действительности.
Многообразие интеллектуальных настроений Праги исчерпывается словом "маркионизм". Именем этой раннехристианской ереси Джонстон называет – опять же очень широко понятое – неверие в благость Творца, чувство изолированности от Него и безнадeжности жизни. С венграми же он разд елывается вообще очень лихо. Национальной их чертой, определяющей все остальные, он считает склонность к иллюзиям, а неизбежным следствием этой склонности – увлеченность политикой. Отсюда выводится вся их литература – сплошь, по мнению Джонстона, ангажиров анная, всe культурное поведение, а язык так и вовсе объявляется источником этой неискоренимой иллюзорности. Автору этих строк, имеючи ко всему названному известное отношение, пришлось с изумлением узнать, что, оказывается, "венгерский язык не дисциплинирует его носителей в смысле необходимости тщательного исследования реальности" и вообще приводит к тому, что "говорящий нередко теряет нить точного смысла". И всe это, как ни странно, при том, что в фактографическом отношении описание социальной структуры вен герской части империи – самое насыщенное в книге.
В свете всего сказанного Джонстоном комплименты, которых он под конец книги удостаивает австро-венгров (им, дескать, "прежде всего было присуще стремление тщательно и глубоко исследовать процессы" современности, "способность к глобальному мышлению", "всеохватывающий взгляд") – выглядит просто необоснованным. Что же до "ныне существующего взгляда на Австрию", на опровержение коего Джонстон так надеялся в первых строках своего предисловия, то он и не думает с ним полемизировать. Буквально: на всех шестистах с лишним страницах книги не представлен ни единый взгляд на австро-венгерскую историю, кроме его собственного. Читать всe это, на самом деле, интересно. Автору, при всeм своеобразии интерпретаций, удалось совместить такие почти не совместимые вещи, как лeгкость текста и его очень высокая насыщенность и плотность (приближающаяся иной раз к плотности энциклопедической статьи). И хотя лeгкость становится легковесностью чаще, чем стоило бы в историческом исследовании, а иной раз и такое вычитаешь, что волосы дыбом встают – всe это можно простить за обилие живо поданных фактов. В целом книгу можно сравнить с контурной картой, не вполне точно и не на всех участках прорисованной и бледновато закрашенной: всe-таки она даeт представление о контурах, а прорисовывать их дальше и закрашивать красками более густыми и разнообразными читатель может и сам.
На мой взгляд, книге сильно недостает умного, профессионального предисловия и указателя имeн, желательно, аннотированного. Увы, в переводе немало неточностей в передаче имен собственных, особенно венгерских. Можно было всe-таки поинтересоваться, как читаются на этом языке буковки: иначе история обогащается экзотическими персонажами, в поисках сведений о которых русский читатель будет тщетно рыться в энциклопедиях. А некоторые вещи просто приличествует знать, если берешься переводить книгу на эту тему. Например, что исторического деятеля по фамилии "Шекени" не было никогда: между тем исключительно так В. Калиниченко называет графа Иштвана Сечени (Szechenyi). Впрочем, досталось и такому "немецкоязычному" историческому персонажу, как австрийская писательница и пацифистка Берта фон Зутнер (Suttner). В. Калиниченко упорствует в том, что ее звали Берта фон Сутнер, так что и тут читатель рискует ничего не найти, если полезет в справочники.
Очень радует глаз большой, на 21 страницу, библиографический список. Литература дана на английском, немецком и французском языках и сгруппирована по темам. Всe-таки, кажется, его очень стоило бы дополнить литературой, успевшей выйти за те три с лишним десятилетия, что истекли с момента издания книги на языке оригинала, в частности – на русском языке.
Ольга Балла
|
